Его губы были холодными и жёсткими. Она пыталась отстраниться, но его рука впилась в её талию, прижимая к стене, к себе, к этому поцелую, который был больше похож на наказание. Больше на бой. Он оторвался, дыхание горячее на её щеке.
— Ты целуешься так, будто ненавидишь меня, — прошептал Алексей, притягивая её ещё ближе, почти болезненно.
Она молчала, когда поступали слезы. Ненавидела, да, но не его.
Она согласилась на эту свадьбу за месяц. Не из-за денег, хотя семья Алексея была богата. И не из-за любви, по крайней мере, с его стороны. Из-за отца. Разбитый, униженный банкротством отец умолял её глазами, сидя на краю её детской кровати в их новой, съёмной однушке. «Он порядочный, Лера. Его семья даст мне шанс начать всё сначала. Ты спасешь нас». Спасти. Как будто она героиня, а не разменная монета.
Алексей предложил без романтики. Деловое обсуждение в дорогом ресторане. Красивый, холодный, как мраморный пол в их особняке. «Мои родители хотят видеть меня остепенённым. Женатым. Ваш отец… нуждается в поддержке. Это взаимовыгодно». Он говорил о браке как о слиянии активов. Она кивала, смотря на свои потрёпанные кеды под столом.
Свадьба была пышной и безжизненной. Тосты звучали фальшиво. Алексей целовал её в щёку для фото. Его прикосновения были протокольными. Она стала Валерией Алексеевной, живой мебелью в стерильном мире его семьи.
Источником конфликта была не он, а система. Его мать, Ирина Витальевна, с ледяной улыбкой поправлявшая каждую её вещь в гардеробе. Его отец, вечно обсуждавший с Алексеем дела, бросавший на неё взгляд, будто на неодушевлённый предмет в комнате. Сам Алексей, который приходил поздно, уходил рано и говорил с ней только необходимыми фразами. «Заплатили за курсы?» «Мама приедет в пятницу. Будь дома». Она медленно растворялась, как сахар в этом холодном, безвкусном чае, который пила каждое утро одна за огромным столом.
Катализатором стало письмо. Конверт из её старого колледжа, на её девичью фамилию. Забытый в почтовом ящике на съёмной квартире отца. Отец привёз. Внутри — приглашение на выставку её графики. Ту самую, которую она забросила год назад. На обороте рукой её старого преподавателя, грубоватого, вечно недовольного дядьки: «Лерка, а ведь было что-то. Жаль».
Она сидела с этим листком в руках в своей идеальной гостиной и плакала. Тихими, бесшумными слезами, которые текли сами. Это и увидел Алексей, вернувшийся раньше обычного. Он остановился в дверях, снял пальто. Не спросил «что случилось». Просто смотрел. Потом подошёл, взял приглашение из её дрожащих рук, прочитал.
— Ты… рисовала? — спросил он неуверенно, словно обнаружил у чайника шанс летать.
— Рисую, — поправила она хрипло. — Иногда.
Он молча кивнул, положил листок обратно на стол. Ушёл в кабинет. Она решила, что ему всё равно. Но на следующее утро на том же столе лежала папка с распечаткой. Список всех художественных курсов, мастер-классов и свободных студий в городе. Верхний лист был помечен его строгим почерком: «Студия на Патриарших. Владелец — друг. Сказал, ждёт».
Это была не надежда. Это была щель в стене. Маленькая, но реальная. Она начала ходить. Сначала раз в неделю. Потом чаще. Возвращалась с запахом краски и скипидара в волосах, со сломанными под ногтями углёшками. Алексей иногда спрашивал: «Как там?» Коротко, деловито. Она отвечала: «Нормально». Но однажды принесла домой скетчбук. Оставила на диване. Наутро обнаружила, что лист с наброском его спящего профиля на кресле был аккуратно отогнут.
Они не говорили о чувствах. Но в доме что-то сдвинулось. Он стал иногда ужинать дома. Молча, но вместе. Как-то вечером она, разгорячённая работой над эскизом, спорила с ним о каком-то архитектурном стиле. Горячо, с жестами. И вдруг увидела — он смотрит не на неё, а в неё. И в уголке его губ дрогнуло что-то, непохожее на холодную усмешку. Почти улыбка.
И вот этот вечер. Годовщина их «сделки». Ужин с родителями. Ирина Витальевна язвительно заметила: «Валерия, милая, это платье… оно немного простовато для такого ресторана. Или это теперь такой художественный беспорядок?» Алексей, сидевший напротив, отложил вилку. Звонко.
— Мама, — сказал он тихо, но так, что за соседним столиком обернулись. Её платье, её выбор. И оно прекрасно. Как и её рисунки, которые скоро будут в галерее на Сретенке. Я договорился.
Он не договаривался. Она об этом не просила. Мир перевернулся. Ирина Витальевна побледнела. Валерия ощутила прилив такой яростный, такой всепоглощающей благодарности, что у неё захватило дух. Она вскочила, пробормотала «простите» и почти бегом направилась к выходу, в гардероб.
Он нагнал её в полумраке у лифта. Развернул за плечо. И поцеловал. Впервые не в щёку. Не для фото. Жестко, отчаянно, с той самой ненавистью, которая была лишь обратной стороной чего-то другого, чего они оба боялись назвать. Она ответила тем же — всем накопленным за год отчаянием, злостью, обидой. Это и был бой. Бой с призраками их договора, с холодом, с одиночеством в одном доме.
И вот он оторвался, прижимал её к стене, шептал про ненависть, искал в её глазах подтверждения.
Она выдохнула. Подняла руку. Он напрягся, ожидая отталкивания. Но она лишь легонько коснулась пальцами его щеки, там, где дрожала мелкая мышца.
— Не тебя, — выдохнула она, и голос сорвался. — Я ненавидела каждое утро без тебя. Молчание за этим столом. Себя в этой роли. Всё. Но не тебя. Потому что ты… — она запнулась, ища слова среди обломков. — Ты принёс мне список курсов.
Он замер. Его взгляд, всегда такой сфокусированный и острый, поплыл, стал растерянным. Рука на её талии разжалась, но не отпустила, а просто легла тяжелее, как бы проверяя реальность.
— Я думал, ты презираешь меня, — глухо проговорил он. — За эту сделку. За моё молчание. Ты смотрела сквозь меня.
— Ты тоже, — парировала она.
Он медленно, будто боясь спугнуть, опустил лоб на её плечо. Дышал неровно.
— Я не умею… иначе, — признался он в складку её платья. — Всю жизнь только так. Договор, условия, выгода. С тобой должно было быть так же.
— А что сейчас? — спросила она, глядя на его затылок, на непослушную прядь волос.
Он поднял голову. В его глазах больше не было мрамора. Там бушевало что-то живое, тёплое и очень уставшее.
— Сейчас… я нарушаю условия договора, — сказал он. — 1.: «без личных чувств». Я его нарушаю. Сплошь и рядом. Уже который месяц.
Лифт позади них тихо пиликнул, двери разъехались. Они не двинулись с места.
— Что за это будет? — она чуть дрогнула губами, но это уже была почти улыбка.
— Санкции, — он тоже уголком рта потянулся вверх. — Пожизненные.
Он снова поцеловал её. Но теперь это не было битвой. Это было капитуляцией. Полной, безоговорочной. И на вкус это было не как ненависть. Это было как 1. настоящее утро в их общем доме.
Они так и не спустились на лифте. Вернулись в зал за своими вещами, рука в руке. Ирина Витальевна что-то начала говорить, но Алексей просто посмотрел на неё. Не холодно. Твёрдо. Она замолчала. По дороге домой в машине он не отпускал её руку. Молчали. Но молчание это было густым, тёплым, общим. Как одеяло.
Дома он остановил её в прихожей, ещё в пальто.
— Покажи, — попросил он.
— Что?
— То, что рисуешь сейчас. Всё.
Она повела его в свою маленькую комнату-студию, которую он когда-то молча отвел под её «хобби». Показала эскизы, наброски, одну почти законченную работу — старый двор, где выросла. Он смотрел долго, внимательно.
— Здесь нет меня, — констатировал он в итоге.
— Ты не вписываешься в композицию, — парировала она, но кольнуло в сердце.
— Впиши, — просто сказал он. И, обернувшись, добавил уже из двери: — Начни завтра.
Дверь в его кабинет, всегда запертая, в ту ночь осталась приоткрытой. И из её комнаты тоже была видна узкая полоска света. И этого было вполне. Щель в стене стала дверью. Не широкой, не парадной. Но своей.
Он вошёл в её комнату на рассвете. Сел на край кровати. Она не спала.
— Годовщина, — сказал он.
— Поздравляю, — ответила она.
— Я хочу перезаключить договор, — произнёс он, глядя в окно, где светлело.
— Какие условия?
— Одно. Навсегда.
Она потянулась, взяла его руку, прижала ладонь к своей щеке. Он обернулся. И она увидела в его глазах то же, что чувствовала сама — не лёгкую влечение, а тяжёлое, выстраданное решение. Выбор. Каждый день.
— Я целую тебя не так, будто ненавижу, — выдохнула тихо ему в губы, уже перед самым поцелуем. — Я целую тебя так, будто остаюсь. В любом случае.
И осталась.