Александра Михайловна стояла на кухне и протирала уже и так сверкающую хрустальную вазу для конфет.
Руки дрожали — не от возраста, хотя шестьдесят восемь лет давали о себе знать лёгким тремором, а от нервного напряжения.
Сегодня должна была приехать ее дочь с семьёй. На столе в гостиной уже красовались три вида солений: хрустящие огурчики с укропом и чесноком, квашеная капуста с клюквой и баклажанная икра собственного приготовления.
Рядом аккуратными горками лежали пряники из соседней пекарни — простые, с глазурью в виде незамысловатых цветочков.
Всё выглядело скромно, даже бедно. Именно так и было задумано.
— Шура, ну зачем опять этот цирк? — из-за газеты прозвучал голос мужа.
Пётр Николаевич, или просто дед Петя, как звал его внук, отложил "Аргументы и факты" и посмотрел на жену поверх очков.
— Лена наша дочь, в конце концов, а не какая-нибудь проверяющая комиссия. Имей совесть...
— Наша-то наша, — проворчала Александра Михайловна, ставя вазу на место. — А взглянул бы ты на неё в прошлый раз, когда я варенье своё на стол поставила. Нос задергался, будто уксусом потянуло. "Мама, у Виктории Алексеевны теперь только фуа-гра и трюфели, домашние заготовки она в рот не берёт". Сватья! Ты слышал?! — женщина фыркнула, вытирая руки об фартук с вышитыми петухами.
Пётр Николаевич вздохнул. Он знал, что переубедить Шуру, когда она входила в этот режим "оборонительного гостеприимства", было невозможно.
Дочь Лена вышла замуж за успешного менеджера, переехала в новый район в элитную квартиру и, как казалось Шуре, начала стыдиться своего простого происхождения.
Каждый их визит превращался в тихое соревнование: Лена демонстрировала новые знания о правильном питании, экологичных продуктах и этикете, а мать всё больше замыкалась и прятала самое лучшее, чтобы не дать повода для снисходительных комментариев.
— И куда ты, интересно, все подевала? — спросил Пётр, догадываясь.
— Никуда не девала, — уклончиво ответила Шура, но её взгляд непроизвольно скользнул в сторону гостиной, где на диване лежала пухлая подушка в цветочек.
Под ней, словно в заветном тайнике, лежали настоящие сокровища: шоколадная плитка ручной работы от известного кондитера, купленная по случаю в единственном фирменном магазине города, и сервелат — не простой, а на фермерском рынке.
Всё это стоило Шуре отложенных из пенсии денег, но она была готова отдать всё, чтобы только угостить чем-то по-настоящему хорошим.
Вот только страх услышать: "Ой, мам, это же столько калорий и консервантов!" — был сильнее.
В двенадцать дня раздался звонок в дверь. Шура сбросила фартук, поправила причёску и пошла открывать.
— Бабуля! Дедуля! — пятилетний Вася, маленький ураган в яркой куртке, ворвался в прихожую, едва дверь открылась.
— Васенька, родной! — Александра Михайловна расцвела, наклонившись, чтобы обнять внука. Вся её суровая напряжённость растаяла за секунду.
За Васей вошла Лена и её муж Артём. Лена, стройная, в элегантном пальто и с аккуратной стрижкой, поцеловала мать в щёку, чуть отстраняясь, чтобы не помять одежду.
— Мама, привет. Папа. Мы не опоздали?
— Да что ты, только вовремя, — засуетилась Александра Михайловна. — Проходите, раздевайтесь.
Артем, крупный, добродушный мужчина, пожал тёще руку, а Петра Николаевича обнял и похлопал рукой по спине.
— Пётр Николаевич, как здоровье? Гольф ещё не пробовали?
— Ох, Артем, у нас тут огород — тот же гольф, только полезнее, — засмеялся мужчина, помогая ему снять пальто.
В гостиной повеяло лёгким морозом с улицы и дорогими духами Лены. Она осмотрела стол, и Александра Михайловна поймала на себе быстрый, оценивающий взгляд.
— Ну что, садитесь, пожалуйста, — заговорила Шура, усаживая всех за стол. — Всё просто, по-домашнему. Огурчики свои, капустка...
— Очень мило, мама, — вежливо сказала Лена, садясь на краешек стула. — Но ты же знаешь, мы стараемся Васю не приучать к солёному и маринованному. Не очень полезно для пищеварения.
— Раз в месяц-то можно, — пробурчал Пётр Николаевич, накладывая себе на тарелку щедрую порцию икры. — Мы всю жизнь едим — и ничего.
— Пап, времена меняются, — мягко, но настойчиво парировала Лена. — Сейчас столько исследований. Артём, помнишь, нам диетолог говорил?
Мужчина, уже успевший схватить пряник, неловко опустил его на тарелку.
— Ну, вообще да... Но раз у бабушки в гостях...
Вася, вертящийся на стуле, с тоской посмотрел на пряники.
— Мам, а можно мне? Тот, с белой штукой?
— Можно половину, Вася, и ешь, не торопясь.
Завязался неспешный, немного натянутый разговор. Лена рассказывала о новой школе, куда планируют отдать Васю, о последней поездке в Финляндию.
Александра Михайловна кивала, расспрашивала, но внутри у нее всё сжималось. Каждая фраза дочери отдавалась тихим укором её простому, немодному существованию.
— А ты, мама, как? Суставы не болят? — спросила Лена, и в её голосе прозвучала искренняя забота, которая на секунду растопила лёд в душе женщины.
— Да так, понемногу. Уколы ставлю. А Петя вот зарядку каждое утро делает, как юнец.
— Молодец, папа! — Лена улыбнулась, и на миг она снова стала той самой Леночкой, которая в детстве забиралась к ним с Петей в кровать по утрам.
Вася, наскоро проглотивший половину пряника, заёрзал на стуле.
— Мама, я поиграю?
— Только тихо, Вася. Не бегай.
Мальчик сполз со стула и устроился на диване. Он взял с полки старенького плюшевого мишку, которого Александра Михайловна берегла с детства дочери, и начал тихо ворковать с ним.
Подушка, служившая то горой, то астероидом, съехала на бок. Взрослые за столом, увлечённые разговором о новых лекарствах для Петра Николаевича, не сразу обратили на это внимание.
Вася засунул руку под подушку, изображая, что ищет секретный механизм корабля.
Его пальцы наткнулись на что-то шуршащее и гладкое. Он потянул на себя и вытащил большую, тяжёлую шоколадную плитку в изумительной блестящей обёртке.
На ней красовались витиеватые буквы и изображение фондю. Мальчик замер на секунду, глаза его расширились.
— Шоколад! — пронзительный, восторженный крик разорвал воздух гостиной.
Все вздрогнули и обернулись. Вася стоял посреди комнаты, высоко подняв над головой, как трофей, огромную плитку шоколада.
А из-под сдвинутой подушки кокетливо выглядывал кончик сервелата в прозрачной упаковке.
Наступила мёртвая тишина. Александра Михайловна побледнела, потом густо покраснела.
Лена медленно, очень медленно опустила чашку с чаем. Её взгляд скользнул с ликующего сына на шоколад, на сервелат, а затем медленно поднялся и встретился с глазами матери.
В ее глазах было и недоумение, и обида, и боль, и что-то очень похожее на стыд.
— Мама... — голос Лены дрогнул. Она встала. — Это что такое?
Александра Михайловна открыла рот, но звук не шёл. Петр Николаевич потянулся было за газетой, но передумал, опустив руку.
— Мы что, тебе не родные? — продолжила Лена, и её слова повисли в воздухе,. — Ты специально... спрятала это от нас? Ты думаешь, я такая снобка, что даже шоколад твой оценивать буду?
— Леночка... — хрипло начала Александра Михайловна, глядя в пол. — Это... это я не от тебя. Я... от моли прятала. Дорогая ведь вещь, жалко если... — голос её пресёкся. Отговорка звучала дико и жалко даже в её собственных ушах.
— От моли? — Лена засмеялась коротким, безрадостным смешком. — Шоколад? И колбасу? Под диванной подушкой? Мама, ты хоть что-нибудь поправдоподобнее придумай!
Артём попытался вмешаться:
— Лен, да успокойся. Александра Михайловна, наверное, просто...
— Молчи, Артём! — Лена махнула рукой, не отрывая взгляда от матери. — Я всё понимаю. Мои разговоры о здоровом питании, мои... замашки. Но чтобы до такой степени... Чтобы свою дочь, внука за людей не считать, способных оценить твоё внимание, а не ценник!
Александра Михайловна подняла голову. Её собственные глаза тоже блестели.
— А ты считаешь? — вырвалось у неё, тихо, но ясно. — Ты считаешь нас за людей? Не за каких-то... отсталых деревенщин, которых надо мягко перевоспитывать? Каждый приезд — как урок этикета. Не так сели, не так едите, не так говорите. Я боюсь тебе варенье своё предложить, Ленка! Боюсь! Потому что ты поморщишься и скажешь, что там много сахара! Я огурцы свои солила, а думала: "А вдруг не понравится? Вдруг скажет – пахнет чесноком?" Мы с отцом тебе не пара. Мы – позор.
В комнате снова воцарилась тишина. Притихший Вася прижимал к груди шоколад, испуганно глядя то на мать, то на бабушку. Лена опустилась на стул, будто все силы её покинули.
— Мама... Я... я не хотела. Я просто... Я видела, как вы живете, и боялась, что это... что это неправильно и что я должна вас как-то... подтянуть, чтобы вам было лучше, чтобы Вася мог гордиться... Я и правда превратилась в сноба?
Пётр Николаевич тяжело вздохнул и встал. Он подошёл к внуку, взял у него из рук шоколад.
— А знаешь, Васенька, это не просто шоколад, — сказал он громко, разламывая плитку на кусочки. Запах какао и ванили разлился по комнате. — Это бабушкин секретный запас радости. Она его припрятала, чтобы самый счастливый момент настал. Вот он и настал.
Он протянул по кусочку всем: сначала Александре Михайловне, которая взяла его дрожащими пальцами, потом Лене и Артему, которые взяли, не глядя, а затем самый большой кусок — Васе.
— Ешьте, пока не растаял.
Лена медленно поднесла шоколад ко рту и откусила. Он таял во рту, горьковатый, насыщенный и невероятно вкусный.
— Прости меня, мама, папа. Я дура.
Александра Михайловна встала, подошла к дочери и обняла её за плечи, грубо, по-матерински.
Вечер пошёл по-другому. Сервелат был нарезан и съеден с тем же хлебом, что и соленья.
Вася, раскрасневшийся и счастливый, уплетал и шоколад, и пряники, и даже выпросил у бабушки один огурчик, к тихому ужасу Лены, которая на этот раз лишь покачала головой с улыбкой.
Перед отъездом, когда Вася уже спал на руках у Артёма, дочь, надевая пальто, сказала:
— Мам, в следующий раз... давай без секретов. Ты готовь, что хочешь. Я обещаю — буду есть всё и хвалить. И... привезу своё фуа-гра. Попробуешь. Может, понравится.
— Привози, — улыбнулась Александра Михайловна. — А я свой свиной рулет сделаю, с чесноком.
Они обнялись на прощание. Когда дверь закрылась, Александра Михайловна вернулась в гостиную.
Подушка лежала на диване, смятая. Женщина подошла, поправила её, а потом вдруг сунула руку под неё ещё раз.
Там оставалась маленькая, запасная шоколадочка, купленная "на один укус". Шура достала её, развернула и отломила кусочек Петру Николаевичу.
— На, ешь. От моли спасаем.
Петя Николаевич взял шоколад и усмехнулся.
— Глупая ты, Шура. Но самая лучшая.
Они сидели в тишине, и Александра Михайловна знала, что больше прятать лучшие угощения под подушку не будет. Потому что они с дочерью наконец-то договорились.