О'Генри как-то заметил: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу».
Что внутри меня заставило выбрать эту дорогу? Рассказываю…
Когда-то очень давно, работая уже начальником отдела АСУ, я решил пройти тест на профпригодность. Пятьсот дурацких вопросов. Я прошел его раза три. Все примерно по нулям. Плюс 5 по десятибальной шкале – производство и армия. Я готов в это поверить, учитывая, что всю жизнь как-то очень естественно стреляю из всего, что стреляет – от арбалета и до подствольника.
Обычно куда целюсь – туда и попадаю. И минус 10 по десятибальной шкале – программирование.
Психология и преподавание – тоже примерно «по нулям».
Почему я всю жизнь занимаюсь тем, к чему, судя по мудреному тесту, совершенно не пригоден?
Я случайно узнал о наборе в физико-математический класс на другом конце города. Со всего трехсоттысячного города в муках наскребали 30 человек. Набрали с трудом, потому что на юге больше ценился торговый техникум. Что было бы, если бы я об этом не узнал?
30-я средняя школа города Ставрополя. Единственный на весь город физико-математический класс. 8 девочек. Остальные – парни. Восьмого марта мы носили одноклассниц из класса в класс на руках.
В основном, все сейчас в порядке – кто где. От генерал-полковника ФСБ до бизнесменов. Один прошел Афган, все пережили лихие девяностые. Терялись. Находились. Никто ни разу не сказал: «Мне очень жаль, Билл, что твоя гнедая сломала ногу». Никто ни разу не сказал: «Боливар не вынесет двоих». «Корочки» с надписью «Оператор-вычислитель ЭВМ» после десятого класса получил каждый, ИТ-шниками – пятеро, считая и меня.
И ведь не собирался же. Собирался стать космонавтом. Или физиком космоса. Заочная физико-математическая школа при МФТИ. Все казалось простым и понятным. ЗФТШ. Потом ФАЛТ – Факультет Летательных Аппаратов — это про все, что летает, кроме самолетов, вертолетов и дирижаблей. Потом какое-нибудь ракетное КБ.
Политех, распределение, ироничный взгляд Марка Гельфанда, программиста Светогорского ЦБК. Я уже год как работал там инжненером-электроником. И фраза: «Неужели чинить чужое железо действительно интереснее, чем писать чужие программы?» Это было как ожог, как выстрел. Где ты теперь, Марк? Тощий пижон с платком на шее, вечно расклякшивавший мороженное в железной вазочке в кафе. Объяснявший, что у тебя «слабое горло». Владевший кучей языков и диалектов, вплоть до жаргона гарлемских негров. Больше я не брался за паяльник. Четыре производства, весь софт которых был написан мной. Обычное советское «давай-давай». Любой объект сдавался «в ближайшие два дня. Первого мая или седьмого ноября». Экстремальное программирование, ребята, это не то, что вы думаете. Экстремальное программирование – это когда в сорокоградусный мороз, в неотапливаемом цеху, в котором еще не навесили ворота, надо запрограммировать контроллер, управляющий техпроцессом.
Вот когда программирование требовало вдумчивости и безошибочности. Потому что после того, как ты на сорокоградусном морозе вынул руку из бараньей рукавицы, времени на набор текста было секунд десять. А потом рука долго отогревалась в штанах. Эмуляторов система не предусматривала, и если твоя программа запустила здоровенный двигатель не в ту сторону, то он и крутился не в ту сторону. Со всеми вылетающими оттуда последствиями.
А потом рассорился с начальством. И понеслось. Как-то незаметно я оказался в Питере и стал программистом. Я все время было кем-то плюс программистом: Продавцом-программистом, администратором магазина-программистом, главным бухгалтером-программистом. Пока не стал программистом-начальником отдела АСУ.
Отдел состоял из одного меня, а потом я официально стал ИТ-директором. Случайно. Я страшно устал от общения с потенциальными внедренцами, которые, все как один, хотели говорить только и исключительно с «человеком, принимающим решения». И в упор не понимали моего ехидного замечания, что «уже можно начинать говорить». Я пришел к Шефу и просто попросил написать мне в графе должность «Директор по ИТ».
