Душный вагон поезда Москва–Сочи гудел, как гигантский уставший жук. Татьяна Ивановна, держась за боковину купе, пыталаcь отдышаться. Сердце, предательское, стучало где-то в горле, коленки дрожали. На ладони, смятый и мокрый от нервов, лежал билет с роковой цифрой: 37, верхняя полка.
Вот, милая, я здесь, прошептала она, обращаясь больше к себе, чем к уже занявшей нижнюю полку девушке.
Девушка, лет двадцати пяти, в дорогих белоснежных кроссовках и с наушниками в ушах, лишь кивнула, не отрываясь от экрана смартфона. На ее нижнем месте уже царил уют: плед в стиле бохо, бархатная подушка, дорожная косметичка из мягкой кожи. Пахло дорогим кофе из термокружки и абрикосовым кремом для рук.
Татьяна Ивановна с грустью посмотрела на свою скромную сумку-торбу, на помятое пальто. Ехать было нужно срочно, сын звонил, в голосе тревога: «Мама, приезжай, с Катей что-то не так, не говорит, только плачет». Внучка, свет очей. Все билеты были раскуплены, этот, верхний, чудом отменился. Она и рада была, не до удобств.
Но подняться… Она окинула взглядом эту вертикальную громадину. Пластиковые ступеньки казались скользкими и ненадежными.
— Девушка… Извините, — тихо начала Татьяна Ивановна. — Я, пожалуй, присяду тут, на вашем месте, на минутку. Отдышаться надо. Или, может, мы могли бы… поменяться? Я доплачу, конечно. Мне тяжело наверх.
Девушка медленно сняла наушник. Взгляд ее, холодный и оценивающий, скользнул по стоптанным башмакам Татьяны Ивановны, по простенькому платью, по морщинистым, трудолюбивым рукам.
— Меня Даша зовут, — сказала она без тени улыбки. — Нет, не поменяемся. Я специально нижнее брала. А насчет посидеть… Ладно, садитесь, только ненадолго. Вы мне вещи помнете.
Татьяна Ивановна, сгорая от стыда, осторожно присела на самый краешек сиденья, положив руки на колени, словно провинившаяся школьница. Она чувствовала, как вся ее усталость, весь страх за внучку и беспомощность навалились тяжелым грузом. А Даша вернулась к своему телефону.
В купе вошли остальные попутчики: супружеская пара лет сорока и мужчина с портфелем. Началась обычная суета с размещением багажа. Даша, владелица нижней полки, чувствовала себя хозяйкой положения. Она командовала: «Аккуратнее с чемоданом!», «Мое место, не задевайте!».
Когда мужчина с портфелем, сопереживая, тихо спросил у Татьяны Ивановны: «Мамаша, вам помочь наверх залезть?», Даша фыркнула.
Сама купила дешевый билет на верхнюю полку, а вот теперь залезть не может, вот и пусть там лежит раз такая бедная, громко, на все купе, бросила она. В ее голосе звенела не просто раздраженность, а именно презрение, горькое и липкое, как деготь. Всех не пережалеешь. У меня тоже деньги не фальшивые.
Наступила тягостная тишина. Татьяна Ивановна побледнела. Не от обиды даже от какой-то ледяной пустоты внутри. Она молча встала, кивнула мужчине: «Спасибо, я сама», и начала неловко карабкаться по ступенькам. Каждое движение давалось с болью, суставы скрипели, предательски подвешивала спина. Но она забралась. Упала на жесткий матрац лицом в подушку, чтобы никто не видел навернувшихся на глаза слез. Не от слов. От тоскливого одиночества среди людей.
Поезд тронулся. Татьяна Ивановна лежала наверху, глядя в потолок, по которому бегал отблеск от фонарей за окном. Она думала о Катюше, о сыне, о том, что в жизни есть вещи куда важнее удобных полок. А внизу Даша устроила себе комфортный вечер: достала ланч-бокс с изысканными закусками, включила ноутбук, продолжала наслаждаться своим маленьким, отгороженным от всех миром.
Ночью Татьяна Ивановна сползла вниз, чтобы сходить в туалет. Даша ворочалась во сне, стонала. На обратном пути, уже в купе, пожилая женщина увидела, как та бледна, как держится за живот.
Вам плохо? — сразу забыв все обиды, озабоченно спросила Татьяна Ивановна.
Ничего… пройдет, — сквозь зубы пробормотала Даша. Но через полчаса ее стоны стали громче. Она скрутилась калачиком, лицо покрылось испариной.
Разбуженные супруги встревожились. Мужчина с портфелем вышел вызвать проводницу. Даше было хуже. Резкие боли в животе, тошнота.
Похоже на отравление или приступ чего-то, тревожно сказала жена из пары. Аптечка у проводницы скудная, до большой станции еще четыре часа.
Даша металась, в ее глазах был уже не холод, а животный страх. Она была одна, совсем одна в этом вагоне, в этой ночи, несущейся сквозь темноту.
И тогда Татьяна Ивановна спустилась со своей полки. Медленно, тяжело. Но ее движения были теперь точны и уверенны.
Девушка, сказала она твердо.Ложитесь ровно. И, обратившись к другой женщине: Людочка, помогите, пожалуйста, достаньте у меня из сумки синюю тряпичную косметичку.
Она не просила, она говорила мягко, но так, что было не ослушаться. В косметичке оказалось не косметика, а маленькая дорожная аптечка, собранная с мудростью прожитых лет: сердечные капли, обезболивающее, желудочные сборы в пакетиках, пластиковая грелка.
У вас, похоже, спазм на нервной почве и что-то с желудком, тихо проговорила Татьяна Ивановна, готовя в стаканчике травяной настой из термоса с горячей водой. От кофе на ночь и от стресса. Выпейте это, тепленькое. И примите таблетку, она мягкая, растительная.
Она накрыла Дашу своим старым, но чистым и мягким пледом, приложила к ногам теплую грелку, сделанную из обычной пластиковой бутылки. Ее руки, шершавые и добрые, поправили подушку под головой девушке.
Даша пила теплый горьковатый настой, и слезы текли у нее по щекам градом. Не от боли. От стыда. От беспамятства. От той простой, почти материнской заботы, что исходила от этой «бедной» старушки, которой она так хамски нагрубила.
Простите меня… выдохнула она, когда боль начала отступать, уступая место теплой волне и страшной усталости. Я… я ужасная.
Ничего, милая, бывает, устало улыбнулась Татьяна Ивановна, поглаживая ее по руке. Все мы люди. Выспитесь сейчас и все пройдет.
Она дежурила рядом до самого утра, подливая теплый настой, проверяя лоб. Даша заснула беспокойным, но уже не мучительным сном, держа в своей холеной руке жилистую, морщинистую руку Татьяны Ивановны.
Утром в купе пахло не кофе, а лекарственными травами. Даша, бледная, но уже здоровая, сидела на своей нижней полке. Ее косметичка и плед были аккуратно свернуты.
Татьяна Ивановна, голос ее дрожал.Пожалуйста… Пересядьте вниз. Это ваше место теперь. Я наверх заберусь.
Что вы, детка, мягко отказалась старушка, спускаясь позавтракать сухим печеньем. Мне и там нормально. Главное, что вам лучше.
Но Даша была настойчива. В ее поведении не было ни позы, ни желания просто откупиться. Было глубочайшее, выстраданное за ночь раскаяние.
Тогда я помогу вам хоть спускаться и подниматься. Пожалуйста. И… позвольте мне хотя бы оплатить вам такси на вокзале, когда приедем. Или… она замолчала, понимая, что никакие деньги не смоют тот осадок, что был у нее на душе.
Татьяна Ивановна посмотрела на нее долгим, проницательным взглядом. Видела не избалованную стерву, а испуганного, одинокого ребенка, который просто разучился быть человеком в своем уютном, но холодном мирке.
Хорошо, — просто сказала она. Поможете мне с сумкой на перроне. И позвоните моему сыну, скажете, что я в порядке. А такси не надо.Меня сын встретит.
Это был не отказ, а протянутая рука. Даша кивнула, снова едва сдерживая слезы.
Весь оставшийся путь они говорили. Вернее, сначала говорила Даша. Срывающимся голосом она рассказывала о бесконечных проектах, давлении, одиночестве в большом городе, о том, что она привыкла всех считать потенциальными врагами на пути к своему успеху. Татьяна Ивановна слушала, кивала, изредка вставляя: «Тяжело, я понимаю» или «Ох, детка, береги себя».
Потом она рассказала о своем сыне-инженере, о невестке, о внучке Катюше, которая, возможно, просто сильно испугалась первой ссоры родителей, и теперь нужно все лаской дать наладить. Рассказала о своем огороде, о соседских котах, о том, как лечит травами, потому что доктора в их поселке нет, а людям помогать надо.
Когда поезд подходил к Сочи, Даша уже без всякой просьбы собрала вещи Татьяны Ивановны, помогла ей спуститься, крепко держа под локоть.
На перроне, под южным солнцем, они стояли минуту в неловкости.
Спасибо вам, наконец сказала Даша. Вы… вы спасли меня. Не только ночью.
Выздоравливайте окончательно, Татьяна Ивановна обняла ее, и это объятие было теплым и искренним. И помните, милая: место в купе оно верхнее или нижнее. А место в жизни оно либо человеческое, либо нет. Выбирайте первое, оно покойнее для души.
Она повернулась и пошла навстречу сыну, который уже махал ей рукой в толпе. Даша смотрела ей вслед, сжимая в руке бумажку с номером телефона, который Татьяна Ивановна ей оставила «на всякий случай».
В такси она не поехала. Она пошла пешком, катя свой дорогой чемодан по неровному асфальту. Ей нужно было почувствовать эту твердую землю под ногами. Землю, на которой все люди, в конечном счете, равны перед лицом боли, страха и простой человеческой доброты. А полка, на которой ты спишь, не имеет к этому никакого отношения.