— Полюбуйся! Глаза разуй и читай! — Ирина сунула смартфон прямо в лицо мужу. Экран светился ядовито-белым, буквы расплывались от дрожи в ее руках. — Это что такое, Витя? Это как понимать?
Виктор сидел на продавленном диване в одних трусах — семейных, в блеклую клетку, с растянутой резинкой. На волосатом пузе, обтянутом майкой-алкоголичкой, красовалось свежее пятно от кетчупа. Он медленно, с ленцой, отодвинул телефон рукой, испачканной в жире от курицы-гриль. В другой руке он держал пульт, переключая каналы. Новости, ток-шоу, опять новости.
— Чего ты мельтешишь? — Он лениво почесал грудь, запустив пальцы под майку. Звук был шаркающий, неприятный. — Дай поесть спокойно. Люди с работы пришли, отдыхают.
На журнальном столике, прямо на полированной поверхности, без всякой подставки, стояла пластиковая подложка с курицей из «Магнита». Рядом валялась обглоданная кость и кусок лаваша. Пахло чесноком, старым потом и дешевым пивом, банка которого уже нагрелась и запотела, оставляя мокрый круг на столешнице.
— Отдыхают?! — Ирина задохнулась. В горле пересохло, будто наждачкой провели. Она схватила пульт и вырубила телевизор. Экран погас, отрезав бубнеж экспертов про инфляцию.
— Э! Ты чего? — Виктор наконец-то соизволил поднять глаза. Взгляд мутный, сытый. Он сунул мизинец в рот, выковыривая застрявшее волокно мяса. Чмокнул. — Совсем баба сдурела? Включи обратно. Там про пенсии говорят.
— Читай! — гаркнула Ирина. Голос сорвался на визг. У нее зачесался кончик носа — верный признак, что давление скакануло. В висках стучало: тук-тук-тук.
Виктор вздохнул, вытер жирные пальцы о свои же трусы (Ирину передернуло от брезгливости) и взял телефон. Прищурился.
На экране светилось объявление на Авито: «Продам дачу, 6 соток, дом щитовой, СНТ "Ромашка". Срочно. Торг. Собственник». И номер телефона Виктора.
Он хмыкнул. Вернул телефон жене. Потянулся к банке с пивом. Пшикнуло. Пена потекла по пальцам.
— Ну и чего? Нормально написал. Фотки старые нашел, в облаке валялись. Текст продающий, емкий. Звонили уже двое, кстати.
Ирина стояла посреди комнаты, чувствуя, как кровь отливает от лица. Ноги стали ватными. В квартире было душно, батареи жарили как ненормальные, хотя на улице плюс десять. Окно открыть нельзя — Витю продует, у него поясница ноет.
— Ты выставил мою дачу на продажу? — прошептала она. — Мою? Отцовскую?
— Нашу, Ира. Мы семья. Бюджет общий. — Он глотнул пива, рыгнул в кулак. — Чё ты начинаешь-то? Жалко тебе? Стоит, гниет.
— Гниет?! — Ирина швырнула телефон на кресло. Он отпружинил и упал на ковер, прямо в ворс, который она вчера вычищала от его же крошек. — Я там все лето раком стою! Я там теплицу в кредит ставила! Я там каждый куст смородины знаю!
— Ой, ну завела шарманку. Теплица, смородина... Копейки это всё. А нам деньги нужны. Реальные.
— Зачем? — Ирина начала ходить по комнате. Шаг, другой. Линолеум в коридоре вздыбился, она споткнулась, чуть не упала. — Зачем нам полтора миллиона срочно? У тебя долги? Ты опять в карты проиграл?
— Типун тебе на язык. — Виктор обиженно надул губы. — Машину менять надо. Моя «Калина» сыпется. Пороги сгнили, глушитель орет. Стыдно перед мужиками. Вон, Петрович из третьего подъезда «китайца» взял. «Хавейл» или как его там. Красивый, высокий. Я тоже хочу. Кроссовер.
Ирина замерла. В ушах зазвенело. Тонко так, противно.
— Ты хочешь продать мою дачу, память о родителях, чтобы купить китайскую жестянку? Чтобы перед Петровичем хвост распушить?
— Не жестянку, а автомобиль! Статус! Мы на нем... мы на нем на ту же дачу ездить будем! То есть, тьфу, на природу. С палатками.
— Продай дачу, нам на машину не хватает! — повторил он требовательно, видя, что она молчит. — Я уже присмотрел вариант. В салоне стоит, красный металлик. Скидку дают, если до конца недели возьмем. Кредит брать не хочу, проценты конские. А так — нал на бочку, и мы в шоколаде.
Ирина посмотрела на него. На его обвисшие щеки, покрытые трехдневной щетиной. На пятно от кетчупа, которое расплывалось по майке, как кровавая рана.
— Может, тебе почку продать? — тихо спросила она.
Виктор поперхнулся пивом. Закашлялся, брызгая слюной на стол.
— Чего?
— Почку, говорю, продай. Свою. Эффект тот же — деньги будут. А мне спокойнее. И дача цела.
Виктор побагровел. Лицо пошло пятнами. Он с грохотом поставил банку на стол. Лужица пива растеклась, подбираясь к пульту.
— Ты... ты совсем очерствела, Ирка? Родному мужу такое предлагать? Я ж для нас стараюсь! Чтоб мы как люди ездили, с кондиционером! А ты... Грядки свои поганые жалеешь!
— Жалею. — Ирина подошла к столу. Взяла тряпку (вонючую, надо бы выкинуть) и вытерла пивную лужу. Машинально. — Я там душой отдыхаю. От тебя, Витя. От твоего телевизора, от твоего нытья, от твоих носков по всей квартире.
— Ах, отдыхаешь?! — Он вскочил. Майка задралась, открывая бледный, рыхлый живот. — А кто тебя туда возит? Я! На своем горбу!
— Ты возишь? Ты меня последний раз туда в мае отвез и сказал: «Сама, мать, сама, у меня спину ломит». Я на электричке, с тележкой, как бабка старая! С рассадой в зубах!
— Ну и дура! Могла бы такси вызвать!
— На какие шиши? У меня зарплата тридцать пять. А ты свою «в конверте» приносишь и прячешь. «На черный день», говоришь. Вот он и настал, черный день. Доставай заначку.
Виктор забегал глазами.
— Нету заначки. Потратил.
— На что?
— На жизнь! Цены видел? Колбаса по пятьсот, ЖКХ подняли! Я, между прочим, коммуналку в прошлом месяце оплатил!
— Ты оплатил интернет. Пятьсот рублей. А квитанцию на семь тысяч я закрывала. С премии.
Ирина села на стул. Ноги гудели. Варикоз. Надо бы мазью намазать, да сил нет.
— Короче, Витя. Объявление сними. Прямо сейчас. При мне.
— И не подумаю. — Он упер руки в боки. Поза сахарницы. — Я мужик, я решил. Дача в браке используется? В браке. Значит, общая. По закону половина моя. Не хочешь продавать целиком — я свою долю продам. Цыганам. Пусть они тебе там песни поют под окнами.
Это был удар ниже пояса. Он знал, как она боится чужих на своем участке.
— Ты не посмеешь. Документы на мне. Дарственная от отца. Это не совместно нажитое.
— А я докажу! — Витя сорвался на визг. — Я чеки найду! Я там забор чинил! Я гвозди покупал! В суде скажу, что вкладывался! Признают общим!
Ирина смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила двадцать пять лет. Она видела врага. Жадного, глупого, завистливого врага.
У нее пересохло во рту. Захотелось пить. Она встала, подошла к графину. Вода была теплая, с привкусом накипи.
— Витя, — сказала она очень спокойно. — Ты правда готов судиться со мной из-за машины?
— А че ты меня вынуждаешь? — Он плюхнулся обратно на диван. Диван жалобно скрипнул. — Купим тачку, я тебя на дачу возить буду. С ветерком. Музыку включим.
— Не будешь.
— Буду! Обещаю!
— Не будешь, Витя. Потому что ты здесь больше не живешь.
Виктор замер. Рука с банкой зависла в воздухе.
— В смысле?
— В прямом. Собирай манатки.
Он рассмеялся. Громко, фальшиво.
— Ой, напугала! Куда я пойду? Это и моя квартира тоже! Я тут прописан!
— Прописан. Но собственник — я. Квартира приватизирована на меня и маму, когда мы еще не женаты были. Ты права собственности не имеешь.
— Да ты не выгонишь! Я полицию вызову! Скажу, что ты меня бьешь!
Ирина молча вышла в коридор.
Там, в углу, стояла коробка из-под нового холодильника. Они купили его месяц назад, коробку Витя запретил выбрасывать: «Пригодится, на дачу отвезем, рассаду накрывать».
Она взяла эту коробку. Вытряхнула из нее пенопласт.
Зашла в спальню. Открыла шкаф.
Его полка. Нижняя. Сваленные в кучу футболки, джинсы с вытянутыми коленями, пара свитеров, изъеденных молью.
Она сгребла всё это в охапку. Вернулась в коридор. Бросила в коробку.
— Ты че творишь, истеричка?! — Витя выбежал на шум. В трусах, с перекошенным лицом. — Положь на место! Это «Адидас»!
— Это тряпки. — Ирина пошла в ванную. Схватила его бритву, помазок с засохшей пеной, зубную щетку с растрепанной щетиной. Швырнула сверху.
— Я сейчас... Я сейчас тебе... — Он замахнулся.
Ирина подняла на него глаза. В них было столько ледяного спокойствия, что он осекся. Рука опустилась.
— Только тронь. Сниму побои, сядешь. У тебя условка была по молодости, забыл?
Витя побледнел. Вспомнил.
— Ленка, ты чего? Ну погорячился я. Ну сними ты это объявление, хрен с ней, с машиной. Поезжу на «Калине». Только не выгоняй. Мне идти некуда.
— К маме иди. В Липецк.
— Мама умерла пять лет назад! Ты же знаешь!
— К сестре иди. В общагу.
— Она меня не пустит! У нее двое детей и муж зек!
— Это твои проблемы, Витя.
Ирина подтащила коробку к двери. Тяжелая, зараза. Пнула ее ногой.
— Одевайся.
— Не пойду! — Он уцепился за косяк. — Имею право! Здесь мой дом! Я тут десять лет ремонт делал! Обои клеил!
— Ты клеил? Ты пузыри пускал, а я за тобой разглаживала! Ты плитку в ванной положил так, что она через месяц отвалилась, чуть меня не прибила!
Она открыла входную дверь.
— Вон.
Витя понял, что дело дрянь. Он метнулся в комнату, схватил джинсы, начал натягивать. Прыгал на одной ноге, запутался, упал на диван.
— Сука! Тварь! Я на тебя порчу наведу! У меня бабка ведунья была!
— Наводи. Хуже, чем жизнь с тобой, уже не будет.
Он натянул свитер. Куртку схватил в охапку. Ботинки сунул под мышку.
— Телефон отдай! — взвизгнул он.
Ирина кивнула на кресло. Он схватил смартфон.
— Я удалю! Сейчас удалю объявление!
— Поздно. Процесс пошел.
Она вытолкала коробку на лестничную площадку.
— Выходи.
— Ленуся...
— Выходи! — рявкнула она так, что соседка сверху, баба Маша, приоткрыла дверь и высунула любопытный нос.
Витя выскочил пулей.
Ирина захлопнула дверь.
Щелк. Замок повернулся. Раз. Два.
Потом накинула цепочку.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Руки тряслись мелкой, противной дрожью.
За дверью слышалась возня. Витя одевался.
— Ты пожалеешь! — орал он. — Ты одна сдохнешь! Никому ты не нужна, старая кошелка! Я найду себе молодую! С квартирой и машиной!
— Адрес свалки скину смской! — крикнула Ирина через дверь. — Коробку не забудь, пригодится под мостом жить!
Шум лифта. Он уехал.
Ирина прислонилась спиной к двери. Спокойно. Надо успокоиться.
В квартире пахло курицей-гриль и его потом.
Она пошла на кухню. Открыла окно настежь. Холодный апрельский ветер ворвался в комнату, сдувая со стола салфетку.
Сгребла остатки курицы в мусорное ведро. Банку с пивом вылила в раковину. Вонь стояла невыносимая.
Взяла тряпку, «Доместос». Начала тереть стол. Яростно, до скрипа. Смывала его следы. Смывала двадцать пять лет терпения.
Запиликал телефон. Уведомление от «Сбера». Пришла зарплата. И премия.
Ирина села на чистый стул.
Денег хватало. На жизнь. На рассаду. На такси до дачи.
Она зашла в «Госуслуги». Заказала выписку из ЕГРН. Убедиться, что на даче нет обременений. Всё чисто.
Потом заблокировала номер Вити. Везде. В телефоне, в Ватсапе, в Телеграме.
В тишине квартиры раздался звонок. Не в дверь — городской телефон. Им никто не пользовался сто лет, но он висел.
Ирина сняла трубку.
— Алло?
— Ира? Это Зинаида, сестра Вити. Он тут пришел... С коробкой... Плачет. Говорит, ты его выгнала. Ир, ну ты чего? Ну куда он пойдет? Прими обратно, а? Он же пропадет. Он же как дитя малое, неприспособленный.
Ирина посмотрела на свое отражение в темном окне. Уставшая женщина. Морщины у глаз. Но спина прямая.
— Зина, — сказала она. — Коробка из-под холодильника у него есть. Пусть строит свой «Хавейл» из картона. А я — пас.
Она положила трубку. Выдернула шнур из розетки.
Тишина.
Теперь — только ее тишина.
Ирина налила себе чаю. С лимоном и мятой. Села у открытого окна. Вдохнула полной грудью.
Пахло весной. И свободой.
А вы бы смогли выгнать мужа на улицу из-за продажи дачи? Или семья важнее «огородных соток»? Пишите в комментариях, обсудим!