— Ты это видел? Видел?! — Оля сунула телефон прямо под нос мужу, едва не ткнув его экраном в переносицу. Руки у неё дрожали так, что изображение прыгало, но разглядеть главное было можно: пустой пластиковый контейнер, сиротливо стоящий на полке холодильника. Внутри — только пара капель жирного конденсата. — Где они?! Где котлеты Миши?!
Она говорила шепотом, но от этого шепота звенела посуда в шкафу. В горле у неё стоял ком, колючий и горячий, мешая дышать. Стало душно, будто воздух в кухне выкачали насосом.
Саша даже не повернул головы. Он сидел за столом, развалившись на табуретке, в одних семейных трусах и растянутой майке с пятном от горчицы на животе. В правой руке он держал пульт, левой лениво чесал волосатую грудь. На экране телевизора ведущий новостей с каменным лицом вещал про повышение тарифов ЖКХ.
— Саш! Я с тобой разговариваю! — Оля схватила его за плечо, ногти впились в дряблую кожу. — Я три часа вчера на пару стояла! Я фарш крутила из индейки, которую специально заказывала у фермера! Это гипоаллергенное! Мише другое нельзя, у него отек Квинке от курицы! Ты же знаешь!
Саша наконец оторвал взгляд от телевизора. Посмотрел на жену мутными, осоловелыми глазами. Зевнул, широко открыв рот с желтыми от табака зубами.
— Чего ты орешь, мать? — лениво протянул он, потянувшись к банке с огурцами, стоящей на столе. — Ну съели. Гости были. Неудобно ж людей пустой картошкой кормить.
— Гости? — Оля отшатнулась, наткнувшись спиной на дверцу холодильника. Ручка липкая, противная. — Твои алкаши гаражные — это гости? Виталик с Коляном, которые два слова связать не могут?
— Друзья, — поправил Саша, с хрустом надкусывая соленый огурец. Рассол брызнул на клеенку, но он даже не поморщился. — Нормальные мужики. Зашли посидеть, футбол посмотреть. Я ж не знал, что у тебя там стратегический запас.
— Не знал?! — Оля задохнулась. — Я на контейнере маркером написала: «ДЛЯ МИШИ! НЕ ТРОГАТЬ!». Красным маркером, Саша! Огромными буквами!
— Да кто там читает, — отмахнулся он. — Темно было, свет экономили. И вообще, че ты завелась из-за ерунды? Ну сваришь еще. Подумаешь, котлеты. Делов-то.
Он снова отвернулся к телевизору, давая понять, что аудиенция окончена.
У Оли в ушах зазвенело. Тонко, противно, как бормашина.
Она смотрела на затылок мужа. На складки жира на шее. На перхоть, осыпавшуюся на ворот майки.
На столе, среди крошек хлеба и шелухи от семечек, стояла пустая бутылка водки. «Беленькая». Та самая, дешевая, которую они обычно брали. И банка шпрот, открытая ножом, с зазубренными краями.
— Закусить, значит, нечем было? — тихо спросила она.
— Ну, типа того, — буркнул Саша. — Шпроты одни суховаты. А котлетки у тебя душевные вышли, мягкие. Виталик хвалил. Говорит, как в ресторане.
«Как в ресторане».
Оля представила, как эти трое, потные, вонючие, своими грязными руками хватают паровые котлетки из нежной индейки, которые она лепила для пятилетнего сына-аллергика. Как они макают их в майонез (наверняка макали, они все с майонезом жрут) и запивают паленой водкой.
А Миша… Миша сейчас в садике. Вечером придет голодный. У него диета строгая, шаг влево — сыпь по всему телу, зуд, слезы. Ему ничего нельзя из магазинного.
А денег на новую индейку нет. Зарплата только через неделю. На карте «Сбера» — триста рублей.
Зачесался нос. Оля шмыгнула, вытерла лицо ладонью.
Захотелось пить.
Она подошла к раковине. Там, в горе грязной посуды, лежал тот самый контейнер. Жирный, с прилипшим луком (они что, луком закусывали поверх котлет?).
Взяла стакан. Налила воды из-под крана. Теплая, с привкусом хлорки. Выпила залпом.
— Саша, — позвала она.
— Ну чего еще? — Он даже не повернулся.
— Деньги дай. На индейку. И на овощи. Ты все сожрал.
— Нету. — Он похлопал себя по карманам треников. — Все пропили вчера. Виталик должен был добавить, но у него карта заблокирована, приставы арестовали. Пришлось мне за всех отдуваться.
— Ты пропил детские деньги? — Оля оперлась о столешницу, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. — Те пять тысяч, что бабушка Мише на день рождения подарила? Которые в серванте лежали?
— Ну занял я! Отдам с получки! Че ты начинаешь? — Саша начал злиться. Он наконец повернулся к ней всем корпусом. Лицо красное, одутловатое. — Я мужик! Я имею право расслабиться в своем доме! А ты меня пилишь и пилишь! Котлеты, деньги, Миша… Твой Миша уже большой, мог бы и макароны поесть один раз. Не развалится.
«Твой Миша».
Не «наш». Твой.
Это прозвучало так обыденно, что Оля даже не удивилась.
Саша всегда так говорил, когда речь заходила о проблемах. Если сын получил пятерку — «это мой пацан». Если заболел или разбил что-то — «разбирайся со своим сыном».
Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Паразита, присосавшегося к ее жизни.
Десять лет. Десять лет она тянула этот воз.
«Саша просто устал».
«Саша ищет себя».
«У Саши сложный период».
А сейчас… Сейчас он сожрал еду больного ребенка и говорит, что это нормально.
В прихожей хлопнула дверь.
— Мам! Я дома!
Это вернулась старшая дочь, Аня. Ей четырнадцать.
Оля вздрогнула.
— Аня, иди в комнату! — крикнула она. — Не заходи на кухню!
— Чего? — Девочка заглянула в проем. Рюкзак висел на одном плече. — О, папа опять в трусах заседает. Привет. Мам, есть че поесть? Я с художки, голодная как волк.
— Нету, — ответил Саша, ковыряя в зубе ногтем. — Мать готовить не хочет. Забастовку устроила из-за пары котлет.
Аня перевела взгляд на пустой стол. На бутылку водки. На грязную посуду в раковине.
Ее лицо вытянулось.
— Пап, ты серьезно? Это же Мишины были. Он вчера весь вечер ныл, что хочет котлеток. Мама до часу ночи на кухне торчала.
— Да хватит уже про эти котлеты! — заорал Саша, стукнув кулаком по столу. Клеенка чавкнула. — Достали! Еды в доме полно! Вон, гречка в шкафу. Яйца в холодильнике. Жарьте и жрите! Принцессы нашлись!
Аня посмотрела на отца с таким презрением, что Оле стало страшно.
Дочь молча развернулась и ушла в свою комнату. Щелкнул замок.
Оля стояла посреди кухни.
В голове гудело.
Она посмотрела на часы. Четыре часа. Через час забирать Мишу из сада.
Денег нет. Еды нет.
Зато есть муж. Который «право имеет».
Она подошла к шкафчику. Достала пачку гречки. Высыпала остатки в кастрюлю.
Поставила на газ.
Руки делали привычные движения, а мозг работал лихорадочно, холодно.
Как компьютер, просчитывающий варианты.
Вариант А: Скандал, слезы, он пообещает вернуть, не вернет, я займу у мамы, куплю еду, прощу.
Вариант Б: Молчание, обида, он будет ходить гоголем, считая, что прогнул.
Вариант В: …
Она выключила газ.
Вода еще не закипела.
Оля взяла кастрюлю. С водой и гречкой.
Подошла к столу.
И вылила содержимое прямо на голову мужу.
Саша взревел раненым бизоном.
Вода была теплая, не кипяток, но эффект получился сногсшибательный. Гречка залепила ему глаза, уши, стекла по майке на волосатую грудь и семейные трусы.
— Ты че, больная?! — он вскочил, опрокинув табуретку. — Ты охренела?!
— Охренел ты, Саша, — спокойно сказала Оля. — Ты сожрал еду моего сына. Теперь я кормлю тебя. Жри. Это гречка. Полезно.
— Я тебя убью! — он замахнулся.
Оля не дернулась. Она схватила со стола бутылку из-под водки. Тяжелую, стеклянную.
— Давай. Только попробуй. Я тебе этой бутылкой голову проломлю. И скажу, что самооборона. Соседи подтвердят, они слышали, как ты орал.
Саша замер.
Он увидел ее глаза.
В них не было страха. Не было слез.
Там была пустота. И ледяная решимость человека, которому нечего терять.
Он опустил руку. Начал отплевываться от гречки.
— Дура психованная… — прошипел он. — Я сейчас ментов вызову.
— Вызывай. — Оля поставила бутылку на стол. — А я пока вещи твои соберу.
— Какие вещи? — он вытер лицо майкой, размазывая кашу.
— Все. Трусы твои драные. Майки с пятнами. Удочки, которые ты купил вместо зимней обуви детям. Всё. Ты здесь больше не живешь.
— Это моя квартира тоже! Я тут прописан!
— Квартира моей мамы, Саша. Ты тут зарегистрирован временно. Срок регистрации закончился месяц назад. Я не продлевала. Ты забыл?
Он побледнел.
Точно. Забыл. Он вообще не забивал голову такими мелочами. Документы, счета, сроки — это все «бабские дела».
— Надя, ну ты чего… — голос его дрогнул, сменившись с агрессивного на заискивающий. — Ну погорячился я. Ну прости. Ну выпили с мужиками, с кем не бывает. Я все верну. Займу у Коляна…
— У Коляна? — Оля усмехнулась. — У которого приставы карты арестовали? Саша, не смеши.
Она вышла из кухни.
Пошла в спальню.
Достала с антресолей старый клетчатый баул — «мечту оккупанта».
Распахнула шкаф.
Начала сгребать его вещи. Как попало. Комком.
Свитера, джинсы, носки (один нашла под кроватью, пыльный, кинула туда же).
Зашла в ванную. Сгребла с полки его бритву, помазок, начатый дезодорант.
Вернулась в коридор.
Саша стоял в дверях кухни, все еще в гречке, жалкий и нелепый.
— Надя, не дури. Куда я пойду? К матери? Она меня на порог не пустит, у нее там ремонт!
— Это твои проблемы. — Оля застегнула молнию на сумке. Она разошлась, но Оля с силой сдавила бегунок плоскогубцами, которые лежали в ящике с инструментами в прихожей. (Да, инструменты тоже были ее, Саша даже гвоздь забить не мог).
— Ключи.
— Что?
— Ключи от квартиры. На стол.
— Не дам! — он спрятал руки за спину.
Оля подошла к входной двери.
Распахнула ее настежь.
Выставила баул на лестничную площадку.
— Или ты кладешь ключи и уходишь сам. Или я вызываю наряд. И говорю, что в моей квартире находится посторонний гражданин в состоянии алкогольного опьянения, который угрожает мне и детям. Аня подтвердит.
Из комнаты вышла Аня.
Она держала в руках телефон. Камера была включена.
— Я все записала, пап, — сказала она ровным голосом. — Как ты орал. Как замахивался. И как признался, что украл деньги Миши.
Саша перевел взгляд с жены на дочь.
Понял: они не шутят. Фронт един.
Он сплюнул на пол. Прямо на коврик.
— Твари вы. Обе. Я вас кормил, поил…
— Ты нас объедал, — отрезала Оля. — Ключи.
Он достал связку из кармана висящей на вешалке куртки. Швырнул их на пол. Звякнуло.
Надел куртку прямо на мокрую от гречки майку. Влез в ботинки, не зашнуровывая.
Вышел на площадку.
Подхватил баул.
— Вы еще пожалеете! — крикнул он уже от лифта. — Приползете ко мне! Без мужика сдохнете!
— Сдохнем, обязательно, — кивнула Оля.
И закрыла дверь.
Щелкнул замок. Один оборот. Второй.
Задвижка.
Оля прислонилась лбом к холодному металлу двери.
В подъезде было тихо. Лифт уехал вниз.
В квартире тоже было тихо. Только холодильник гудел на кухне.
— Мам? — Аня подошла, тронула ее за плечо.
Оля обернулась.
— Все нормально, Ань. Собирайся. Пойдем за Мишей.
— А деньги? — тихо спросила дочь. — На еду?
Оля пошла в комнату. Открыла шкатулку, где хранила «похоронные» бабушкины золотые сережки. Старинные, с рубинами.
— Сдадим в ломбард. Хватит на индейку. И на торт.
— На торт? — удивилась Аня.
— Да. У нас сегодня праздник. День освобождения от паразитов.
Они вышли из дома через полчаса.
На улице было пасмурно, накрапывал мелкий дождь. Но Оле казалось, что воздух свежий и чистый, как в горах.
Она шла, держа дочь за руку, и чувствовала, как с плеч свалилась огромная, тяжелая плита.
Плита весом в сто килограммов, которая лежала на диване и жрала котлеты ее сына.
Вечером они сидели на кухне. Миша уплетал свежие паровые котлеты (индейку купили, сережки оценили дорого). Аня пила чай с тортом.
Оля смотрела на пустой стул во главе стола.
Завтра она сменит замки.
Послезавтра подаст на развод и алименты.
Будет трудно. Денег будет не хватать.
Но зато в холодильнике всегда будет еда для детей. И никто не посмеет ее тронуть.
А вы бы смогли выгнать мужа после такого? Или считаете, что "худой мир лучше доброй ссоры" и надо было потерпеть ради полной семьи? Пишите в комментариях, обсудим!