— Смотри. Глаза свои бесстыжие протри и смотри.
Ирина ткнула экраном смартфона прямо в нос мужу. Рука у нее ходила ходуном, пальцы побелели, сжимая дешевый чехол с отломанным уголком. Экран был в каплях воды — она схватила телефон мокрыми руками, когда вырвала его у Гены в ванной.
Гена лежал на диване, подмяв под себя диванную подушку, из которой торчал кусок грязного поролона. На нем были семейные трусы в бледный цветочек, застиранные до прозрачности, и майка-алкоголичка, которая на животе натянулась как на барабане. В районе пупка желтело пятно — вчера ел шпроты, капнул маслом.
Он лениво перевел взгляд с телевизора на жену. Там, на экране, ведущий с тревожным лицом рассказывал про повышение тарифов ЖКХ с первого июля. Гене это было интереснее.
Он почесал волосатую грудь. Громко, со звуком шкрябанья по наждачке.
— Ну че ты мне тычешь? — Он зевнул, показав ряд зубов, требующих чистки от камня. — Убери. Светишь в глаз.
— Читай! — взвизгнула Ирина. Голос сорвался, дал петуха. — Читай, кому ты пишешь «Моя рыбка»! И кому ты перевел три тысячи с кредитки «Т-Банка» полчаса назад!
Гена недовольно крякнул. Потянулся к тумбочке, смахнул на пол пустую пачку из-под сигарет. Нашел очки с одной замотанной изолентой дужкой. Нацепил на нос.
Прищурился.
«Генусик, ну ты где? Я уже заждалась. Скинь на такси, а то дождь. И винца захвати, того, красного, как в прошлый раз. Целую в носик, твоя Кисуля».
Гена снял очки. Бросил их на диван.
Потянулся к тарелке, стоящей на полу. Там лежали обглоданные куриные кости и кусок хлеба. Он взял хлеб, макнул в остатки жира на дне тарелки. Отправил в рот.
Чавк. Чавк.
— Ну и? — Он прожевал. — Это Людка. С работы. Из бухгалтерии.
— Людка? — Ирина задохнулась. В горле першило, будто наждачкой продрали. — С работы? Она тебя в носик целует? И просит вино?
— У нее день рождения сегодня. Мы скидывались всем отделом. Я просто ответственный за кассу. А «Кисуля» — это у нее ник такой в Телеграме. Она кошек разводит. Мейн-кунов. Че ты себе напридумывала, истеричка?
У Ирины зачесался нос. Сильно, до боли. Она потерла переносицу кулаком.
В ушах звенело. Тонко, противно. Пиииии.
— Ответственный за кассу? — прошептала она. — Ты полгода без работы сидишь, Гена. Тебя сократили в ноябре. Какая бухгалтерия? Какая касса?
Гена замер. Перестал жевать.
В его глазах мелькнуло что-то — не стыд, нет. Раздражение. Как будто назойливая муха мешает спать.
— Ну... старые связи. Помогаю иногда. Удаленно. Консультирую.
Он отвернулся к телевизору. Сделал громче.
— Иди борщ грей. Я проголодался, пока в ванной сидел. Живот крутило.
Час назад.
Ирина вернулась со смены в «Пятерочке». Ноги гудели, вены на икрах вздулись узлами. Она тащила два пакета: молоко по акции, картошка (грязная, мыть придется), хлеб, корм коту.
В квартире было тихо.
Только из ванной доносился шум воды.
Сильный напор. Вода хлестала в ванну, судя по звуку, просто так.
Ирина глянула на счетчики в прихожей. Колесико крутилось как бешеное.
— Гена! — Она постучала в дверь. — Ты там утонул? Выключи воду! Счетчик мотает! У нас долг за коммуналку семь тысяч!
Тишина.
Только шум воды.
— Гена! — Она постучала сильнее. Костяшками пальцев.
Молчание.
У Ирины внутри все похолодело. Стало душно. В висках застучало: тук-тук-тук.
А вдруг плохо? Сердце? Инсульт? Возраст-то уже не мальчиковый, пятьдесят четыре. Давление скачет, таблетки пить забывает.
— Гена, открой! Гена!
Она дернула ручку. Заперто. На щеколду.
Прислонилась ухом к двери.
Сквозь шум воды она услышала... смешок. Тихий, сдавленный мужской смешок. И звук уведомления. Дзинь.
Страх за его здоровье исчез мгновенно.
Его сменила ярость.
Горячая, липкая ярость.
Она платит за воду. Она экономит на прокладках. Она ищет акции на гречку.
А он сидит там, льет кубометры горячей воды (самой дорогой!) и хихикает.
Ирина побежала на кухню.
Ящик с инструментами был в нижнем шкафчике, под раковиной, рядом с мусорным ведром. От ведра воняло кислым — Гена опять кинул туда рыбьи потроха и не вынес.
Она рылась в ящике, гремя железом.
Нашла.
Отвертка. Плоская. Длинная.
Вернулась к ванной.
Вставила жало отвертки в щель замка — старого, советского, с прорезью снаружи «на всякий случай».
Нажала. Повернула.
Механизм щелкнул. Туго, со скрипом.
Дверь подалась.
В лицо ударил влажный, горячий пар. Пахло дешевым освежителем «Морской бриз» и перегаром.
Гена сидел на краю ванны. В одежде. Майка, трусы.
Кран был открыт на полную. Кипяток бил в эмаль, пар клубился под потолком.
В руках у Гены был телефон.
Он улыбался. Глупо, мечтательно. Большим пальцем быстро-быстро набивал текст.
Увидев жену с отверткой в руке, он дернулся. Телефон выскользнул, но он успел поймать его у самого пола.
— Ты... Ты че вламываешься?! — заорал он, пытаясь заблокировать экран.
Но не успел.
Ирина выхватила гаджет.
— Живот крутило, значит? — Ирина стояла посреди комнаты. Пакеты из «Пятерочки» так и валялись в прихожей. Картошка рассыпалась по грязному линолеуму.
— Да, крутило! — Гена снова почесал пузо. — Съел че-то не то. Твои котлеты вчерашние, наверное. Мясо тухлое берешь по дешевке.
— Я беру мясо, на которое у меня хватает денег. Твоих денег в этом доме нет уже год.
Она подошла к окну.
На подоконнике стояла пепельница — банка из-под горошка, полная окурков. Гена курил прямо в комнате, когда ее не было. Вонь въелась в тюль, который когда-то был белым, а теперь стал желто-серым.
— Три тысячи, Гена. С кредитки. Это проценты. Это комиссия за перевод. Ты понимаешь, что мне нечем платить минимальный платеж? Двадцатого числа списание.
Гена махнул рукой.
— Ой, да ладно. Перекрутишься. Займи у Светки. Или кредит возьми на себя, потребительский. Закроем. Я работу найду на следующей неделе, мне Валерка обещал место в охране. Отдам я твои копейки.
Копейки.
Ирина посмотрела на свои руки.
Кожа сухая, в трещинках. Маникюра не было уже лет пять. Ноготь на указательном пальце сломан под корень — вчера оттирала плиту.
Она вспомнила, как утром стояла на кассе. Как болела спина. Как хамил покупатель из-за пробитого дважды пакета.
Она вспомнила, как мечтала купить себе новые сапоги — у старых молния расходится, приходится булавкой закалывать. Сапоги стоят четыре тысячи.
А он отправил три тысячи «Кисуле» на такси.
— Ты не отдашь, — тихо сказала она.
— Че?
— Ты не отдашь. Ты никогда ничего не отдаешь. Ты только берешь. Жрешь. Срешь. И льешь воду.
Гена сел рывком. Диван жалобно простонал.
— Слышь, ты базара-то фильтруй! Я муж твой! Я хозяин! Ну оступился, ну перевел. Подумаешь! Кисуля — это... это бот! Игровой! Я в игру играю, там донатить надо, чтоб уровень пройти. Вот!
Он победно уставился на нее. Придумал.
— Бот просит вина и целует в носик?
— Ну там ролевая игра! Ты не шаришь, ты старая для этого. Там квесты!
Ирина почувствовала, как во рту пересохло. Язык прилип к небу. Захотелось пить.
Она пошла на кухню.
Наступила на рассыпанную картошку. Одна картофелина хрустнула под тапком, оставив грязный след на полу.
На кухне был бардак.
На столе — крошки, пятна от чая, прилипшая обертка от конфеты. В раковине — гора посуды. Гена ел и складывал. Ел и складывал.
Она налила воды из графина. Стакан был жирный, с отпечатками пальцев.
Выпила залпом.
Посмотрела на холодильник.
Старый «Атлант», ручка замотана скотчем — треснула. На дверце висел магнит «Анапа 2015». Последний раз, когда они были на море. На ее деньги.
Она открыла морозилку.
Достала пачку пельменей.
Нет, не варить.
Она приложила холодную пачку к лбу. Голова раскалывалась.
Вернулась в комнату.
Гена уже успокоился. Снова лег. Смотрел телевизор.
— Люсь, ну че там с борщом? Реально жрать охота. И майонез достань, там в дверце оставался.
Ирина подошла к шкафу.
Створка скрипнула. Петля давно просела.
Она начала выкидывать вещи.
Его вещи.
Растянутые свитера. Джинсы с протертой мотней. Рубашки, которые она гладила каждое воскресенье, хотя он их почти не носил.
Кидала прямо на пол.
— Ты че творишь? — Гена приподнялся на локте. — Уборку затеяла? На ночь глядя?
— Уборку. Генеральную.
Она достала с антресоли чемодан.
Старый, советский, коричневый, из кожзама. Молния на нем разошлась еще десять лет назад, поэтому он застегивался на ремень.
Открыла его. Внутри пахло пылью и нафталином.
Начала пихать туда его шмотки. Комом. Не глядя.
Трусы. Грязные носки, которые валялись под кроватью — она достала их шваброй.
Бритву с полки в ванной — старую, с забитыми лезвиями. Зубную щетку с торчащей во все стороны щетиной.
— Э! Э! — Гена вскочил. Трусы сбились. — Ты че, больная? Ты меня выгоняешь?
— Да.
— Куда?! Это моя квартира!
— Нет, Гена. Это квартира моей матери. Ты здесь не прописан. Ты прописан в общежитии в деревне Гадюкино. Забыл?
Гена побледнел. Лицо пошло красными пятнами.
— Ты не имеешь права! Мы двадцать лет прожили! Я тебе... я тебе полку прибил! В коридоре!
— Полку? — Ирина усмехнулась. — Ту, которая упала мне на голову через два дня?
Она застегнула ремень на чемодане.
Подошла к дивану.
Взяла его джинсы, висевшие на спинке стула.
Вытащила из кармана ключи.
Бросила джинсы ему в лицо.
— Одевайся.
— Не пойду! — Он уперся ногами в пол. — Вызывай ментов! Я скажу, что ты меня бьешь!
— Вызову. — Она достала свой телефон. — И покажу им переписку с «Кисулей». И перевод с краденой кредитки. Да, Гена, кредитка на мое имя. А пользовался ты. Это кража. Статья 158.
Гена замер.
Он знал, что она не шутит. Он видел, как трясутся ее руки, но глаза... Глаза были стеклянные. Пустые.
В таких глазах жалости нет.
Он начал одеваться.
Пыхтел. Матерился. Натягивал штаны, прыгая на одной ноге.
— Сука... Меркантильная тварь... Из-за трех тыщ удавится... Я к Кисуле пойду! Да! Она меня примет! Она молодая, красивая! Не то что ты, кошелка старая!
Ирина молчала.
Она стояла в коридоре, держась за ручку двери.
Гена схватил чемодан.
Надел куртку — пуховик, из которого лез перья.
— Ты пожалеешь! Ты одна сдохнешь в этой халупе! Воды тебе никто не подаст!
— Я сама себе налью. И счетчик крутить не буду.
Он вышел на лестничную клетку.
Там было темно, лампочка перегорела.
— Да пошла ты! — крикнул он из темноты.
Ирина захлопнула дверь.
Бах.
Звук был плотный, тяжелый.
Щелк.
Нижний замок.
Щелк.
Верхний замок.
Щелк.
Задвижка.
В квартире стало тихо.
Ужасающе тихо.
Никто не шаркал ногами. Никто не щелкал пультом. Никто не чавкал.
Ирина прислонилась лбом к холодной металлической двери.
Ноги подкосились... Нет.
Она не сползла.
Она глубоко вздохнула.
В нос ударил запах его куртки, который все еще висел в прихожей — смесь табака и пота.
Она взяла освежитель воздуха.
Пшик. Пшик. Пшик.
Запах «Морского бриза» заполнил коридор.
Пошла на кухню.
Увидела рассыпанную картошку.
Нагнулась. Начала собирать.
Одна, вторая, третья.
Руки были грязные, в земле.
Она встала. Подошла к раковине.
Включила воду.
Тоненькой струйкой. Чтобы счетчик еле крутился.
Начала мыть руки.
Долго. С хозяйственным мылом. Смывала грязь, смывала его прикосновения, смывала эти двадцать лет.
Телефон на столе пиликнул.
Уведомление от «Госуслуг».
«Заявление на развод сформировано. Оплатите госпошлину».
Ирина вытерла руки о полотенце.
Взяла телефон.
Нажала «Оплатить».
650 рублей.
С карты списалось.
Остаток: 120 рублей.
До аванса три дня.
Ничего.
Картошка есть. Молоко есть. Хлеб есть.
А Гены нет.
Она села на табуретку.
Посмотрела на пустую тарелку мужа.
Взяла ее и с размаху кинула в мусорное ведро.
Дзынь.
Тарелка разбилась.
Ирина улыбнулась.
Впервые за этот вечер.
А вы бы смогли выгнать мужа после 20 лет брака за переписку и три тысячи рублей? Или считаете, что "все гуляют" и надо терпеть ради стакана воды в старости? Пишите честно в комментариях!