— Посмотри. Просто посмотри на это. Глаза разуй!
Марина сунула телефон прямо в лицо мужу. Рука у нее тряслась так, что смартфон вибрировал, как отбойный молоток. Экран был в разводах — она только что пыталась оттереть землю с пальцев, но грязь забилась под ногти.
Витя лежал на продавленном диване. На нем были старые, вытянутые на коленях треники и серая майка-алкоголичка, которая на животе натянулась как барабан. В районе пупка — свежее, жирное пятно от кетчупа. Рядом, на газетке, расстеленной прямо на диване, лежала горка шелухи от семечек и огрызок яблока, уже начавший коричневеть.
В комнате стоял тяжелый, спертый дух немытого тела, дешевого табака и жареного лука, который тянуло с кухни.
Витя лениво скосил глаза на экран. Челюсть его двигалась медленно, ритмично. Он жевал жвачку. Чавк. Чавк.
На фото был асфальт под их балконом. На сером бетоне валялась куча земли, черепки от белых керамических горшков и переломанные, зеленые стебли. Среди мусора ярким, неестественным пятном выделялся раздавленный цветок. Фиолетовый. Редкий сорт «Дикий кот».
— Ну и че? — Витя перестал жевать на секунду, ковырнул мизинцем в зубе, вытащил застрявшую шелуху и щелчком отправил ее на пол. — Горшки побились. Ветерок, наверное.
— Ветерок? — Марина задохнулась. В горле першило, будто она наглоталась песка. — Витя, горшки весили по три килограмма каждый. Там двойное дно. Там камни для дренажа. Какой ветерок? Это твоя мать!
Витя зевнул. Широко, с подвыванием, показывая желтые от никотина зубы. Почесал волосатую грудь под майкой. Звук был такой, будто наждачкой по дереву водят. Шкряб-шкряб.
— Ой, Марин, не начинай. Мать порядок наводила. Сказала, у тебя на балконе срач. Пройти негде. Она, может, случайно задела. Старый человек, координация не та. Че ты из-за травы истерику устроила? Купим тебе новые горшки в «Фикс Прайсе», делов-то.
У Марины зачесался нос. Сильно, до боли. Она потерла переносицу кулаком, размазывая остатки земли по щеке. В ушах звенело. Тонко, противно. Пиииии.
— Травы? — прошептала она. — Витя, это орхидеи. Сортовые. Я этот «Дикий кот» заказывала через «Авито» из Тюмени. Он стоил три с половиной тысячи. Там было восемь горшков. Общая сумма — двадцать пять тысяч рублей. Двадцать пять тысяч, Витя! Это моя половина зарплаты!
Витя нахмурился. Потянулся к пульту, лежащему на липком журнальном столике. На столике — круги от кружек, крошки печенья и пыль, которую никто не вытирал неделю.
— Ты че, больная? — Он наконец сел, диван жалобно скрипнул пружинами. — Двадцать пять кусков за ботву? Да лучше б ты мяса купила! Мы неделю макароны пустые жрем. Я мужик, мне белок нужен, а она веники покупает. Правильно мать сделала. Хоть место освободила.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
Она развернулась и пошла на балкон.
Ноги были ватными, тяжелыми. Тапочки шлепали по линолеуму, который в коридоре вздулся пузырем — соседи залили год назад, а ремонт так и не сделали.
Она распахнула балконную дверь.
В нос ударил резкий, кислый запах. Запах брожения, плесени и старых тряпок.
Балкон, ее светлый, утепленный балкон, который она два года превращала в зимний сад, теперь напоминал склад овощебазы.
Там, где стояли изящные этажерки с цветами, теперь громоздились они.
Банки.
Трехлитровые монстры с мутным рассолом. Внутри плавали огурцы — огромные, желтые, перезрелые «лапти». Крышки на некоторых банках были ржавые, вздувшиеся.
На полу, прямо на ее белом коврике из Икеи, стояла кастрюля с квашеной капустой. Капуста была серая, склизкая. Сверху лежал гнет — булыжник, который Валентина Петровна притащила с улицы. Грязный, в земле.
А в углу, на месте ее любимого дендробиума, стоял мешок с картошкой. От мешка по полу ползла темная струйка — одна картофелина сгнила и потекла. Вонь стояла невыносимая.
— О, Мариночка! — Валентина Петровна вынырнула из кухни.
Свекровь была в своем любимом халате — застиранном, байковом, в цветочек. На животе — пятно от жира, на голове — платок, из-под которого выбивались седые, немытые пряди.
Она вытирала руки о подол халата.
— А я тут запасы расставляю! Смотри, как хорошо встало! А то у тебя эти палки торчали, ни пройти, ни проехать. Свет загораживали.
Марина стояла, прислонившись плечом к холодному пластику рамы.
— Валентина Петровна... Где мои цветы?
— Да выкинула я их! — Свекровь махнула рукой, пренебрежительно скривив губы. — Мусор один. Земля сыпется, мошки летают. Я их вниз скинула, дворник уберет. Нечего грязь разводить.
— Вы... вы выкинули мои орхидеи? — Голос Марины дрожал. — Вы понимаете, что это частная собственность? Что они денег стоят?
— Денег? — Свекровь уперла руки в боки. — Тьфу! Деньги на ветер! Вот это — она постучала костяшками пальцев по банке с мутными огурцами, — это еда! Это жизнь! Зима будет голодная, по телевизору сказали. А мы с огурчиками, с капусткой. Витенька любит рассольник. А твои эти... орхидеи... Ими сыт не будешь. Я для семьи стараюсь! А ты, эгоистка, только о красоте думаешь. Красота на хлеб не намажешь!
Она подошла ближе. От нее пахло потом, корвалолом и той самой кислой капустой.
— И вообще, скажи спасибо. Я тебе балкон в дело пустила. А то простаивал зря. Вон, смотри, какая банка хорошая, — она ткнула пальцем в стекло. Внутри, на поверхности рассола, плавал островок белой плесени. — Это пенициллин! Полезно! Снимешь ложечкой и ешь.
Марина смотрела на плесень.
На ржавую крышку.
На грязный камень на капусте.
Ей стало душно. Воздуха не хватало. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках.
Она вспомнила, как покупала удобрения на «Вайлдберриз». Как протирала каждый листочек ваткой. Как радовалась каждому новому бутону. Это было ее место. Ее тишина. Ее спасение от этого грязного, липкого быта, в который превратилась ее жизнь.
— Убирайте, — тихо сказала она.
— Что? — Свекровь не расслышала. Или сделала вид.
— Убирайте это всё. Сейчас же. Вон из моего дома.
— Ты чего это удумала? — Валентина Петровна нахмурилась. Морщины на лбу собрались в гармошку. — Я мать! Я к сыну приехала! Помочь! А ты меня гонишь? Витя! Витя, иди сюда! Твоя жена с ума сошла!
Витя пришаркал в коридор. Один тапок на нем был, второй он потерял по дороге. Стоял, поджимая ногу в дырявом носке.
— Ну че вы орете? Дайте новости досмотреть!
— Витя! — взвизгнула мать. — Она мои закрутки выкинуть хочет! Мой труд! Я все лето на даче горбатилась, спину гнула, а она... Она говорит «вон»!
Витя посмотрел на жену. Взгляд у него был мутный, сытый.
— Марин, ну ты реально... Мать старалась. Ну постоят банки, че тебе, жалко? Места же много. А цветы твои... ну сдохли и сдохли. Новые купишь.
— Я не куплю новые, Витя. — Марина шагнула в комнату. — Потому что у меня больше нет денег на этот цирк.
Она пошла в прихожую.
Там было темно — лампочка перегорела вчера, Витя обещал вкрутить, но, конечно, забыл.
Она на ощупь нашла его куртку. Тяжелый, засаленный пуховик, который пах псиной.
Сдернула с вешалки.
Бросила на пол.
Потом схватила пальто свекрови. Драповое, старое, тяжелое как могильная плита.
Бросила туда же.
— Одевайтесь.
— В смысле? — Витя перестал чесаться. — Куда?
— Вон. Вместе с банками. Вместе с капустой. Вместе с плесенью.
— Ты не имеешь права! — заорала свекровь. — Это квартира моего сына!
— Нет, Валентина Петровна. — Марина достала из сумки паспорт. Раскрыла на странице с пропиской. — Это моя квартира. Купленная до брака. Витя здесь просто зарегистрирован. Временно. Срок регистрации истекает через месяц. Но я его выпишу раньше. Завтра. Через МФЦ.
— Ты... ты... — Свекровь начала хватать ртом воздух, как рыба, вытащенная на лед. — Витя! Скажи ей! Ты мужик или кто?!
Витя переминался с ноги на ногу.
— Марин, ну хорош. Ну перегнула палку. Ну извинится мама. Мам, извинись.
— Я?! Перед этой... фифой?! — Валентина Петровна топнула ногой. — Да никогда! Мои огурцы — это золото! А она... Тьфу!
Марина молча прошла на кухню.
Взяла мусорный пакет. Большой, черный, на 120 литров.
Вернулась на балкон.
Начала сгребать банки.
— Не трожь! — взвыла свекровь.
Марина не слушала. Она брала банку, переворачивала ее и вываливала содержимое прямо в пакет.
Хлюп.
Огурцы шлепались в полиэтилен с тошным, мокрым звуком. Рассол лился рекой. Вонь стояла такая, что слезились глаза.
Хлюп.
Вторая банка. Помидоры. Кожица лопнула, мутная жижа брызнула на стены, на белые обои.
Хлюп.
Капуста. Марина вывалила ее вместе с камнем.
— Убивают! — заорала свекровь. — Грабят! Милиция!
— Забирайте, — Марина завязала пакет. Он был тяжелый, скользкий. С него капало. — Это ваше золото. Ваша еда. Забирайте и уходите.
Она выволокла пакет в коридор. По ламинату тянулся мокрый, липкий след рассола.
— У вас пять минут. Или я вызову полицию и скажу, что вы буяните. Соседи подтвердят, вы орете как резаные.
Витя стоял, прижавшись к стене. Он понял.
Он увидел ее глаза. В них не было слез. В них была ледяная пустота.
Такая же пустота, как на том месте, где стояли ее орхидеи.
— Мам, собирайся, — буркнул он. — Она больная. С ней связываться — себе дороже. Поехали к тебе.
— Ко мне?! — взвыла мать. — У меня ремонт! У меня полы вскрыты!
— Ничего. Постелим газетку. Поедим огурцов.
Они одевались быстро, суетливо.
Свекровь проклинала Марину до седьмого колена. Желала ей засохнуть, как ее цветам.
Витя молчал. Он пытался найти второй носок, но не нашел. Надел ботинок на босу ногу.
Пакет с «едой» они брать не стали. Он так и остался лежать посреди коридора, источая зловоние.
— Ключи, — сказала Марина, когда они уже вышли на лестничную клетку.
Витя похлопал по карманам.
— Я... я не знаю где...
— В куртке. В правом кармане.
Он достал связку. Бросил на пол.
Ключи звякнули. Звук был резкий, металлический.
Марина захлопнула дверь.
Щелк.
Повернула «ночник».
Щелк.
Потом накинула цепочку.
Звяк.
В квартире было тихо.
Только слышно, как капает рассол из пакета. Кап. Кап. Кап.
Марина сползла... Нет.
Она не сползла.
Она пошла в ванную. Взяла тряпку. Ведро. «Доместос».
Вернулась в коридор.
Взяла пакет с помоями. Тяжелый. Килограмм двадцать.
Вынесла его за дверь, к мусоропроводу.
Вернулась.
Начала мыть пол.
Оттирать липкие следы. Оттирать запах. Оттирать память о людях, которые считали, что имеют право превратить ее жизнь в помойку.
Она терла пол и плакала.
Тихо. Без всхлипов.
Слезы капали в ведро с грязной водой.
Ей было жалко «Дикого кота».
Жалко денег.
Жалко потраченных лет.
Но когда она закончила, и в квартире запахло хлоркой — резким, чистым запахом больничной стерильности — ей стало легче.
Она налила себе воды. В чистый стакан.
Открыла приложение банка.
На счету — 430 рублей.
До аванса две недели.
Ничего.
Ей хватит.
Огурцы она не любит.
А орхидеи...
Орхидеи она купит.
С первой же свободной зарплаты.
И никто. Никогда. Больше не назовет их мусором.
А вы бы смогли выгнать мужа и свекровь за цветы? Или считаете, что "банки с едой" важнее красоты в доме? Пишите, кто прав в этой ситуации — "эгоистка" Марина или "хозяйственная" свекровь?