Три года назад мы расширили границы нашего съемного королевства, переехав из однушки в двушку. Ребенок получил суверенную территорию, заваленную лего и мягкими войсками, а мы с мужем — тронный зал, он же спальня, он же прихожая, он же вселенная.
В день Великого Переезда, среди хаоса коробок, пришло сообщение от сестры мужа, бывшей хозяйки этих стен: «Диван не нужен? От прошлых хозяев остался, выкинуть жалко». Мой мозг, забитый списками и маршрутами грузовиков, выдал автоматическое: «Давайте». Просить фото? Это показалось бы мелкой буржуазной придиркой, неуместной в общем хаосе мироздания.
Диван прибыл вместе с нашим скарбом. При первом взгляде что-то сжалось у меня внутри. Он напоминал не предмет мебели, а большое, усталое животное. Его кожзам, когда-то претенциозно-коричневый, облезал и трескался, осыпаясь на пол мелкой, неприятной пылью. «Дарёному коню в зубы не смотрят», — процитировал внутренний голос, привыкший утешаться пословицами. Я набросила на него плед, как набрасывают попону на больную лошадь. Главное — костяк. Каркас.
Костяк оказался сломан. В первую же ночь, пытаясь разложить диван, мы с мужем обнаружили, что одна его половина с тоскливым скрипом проваливается в никуда. Она не принимала горизонтальное положение — она капитулировала.
Я посмотрела на него, стоя посреди комнаты с подушкой в руках. Взгляд мой, наверное, был красноречивее любых слов: «И что?»
—Ты видел, в каком он состоянии? — всё же спросила я.
—Видел. Старый. Но бесплатный, — ответил он, уже избегая моего взгляда, переводя его на экран телефона. В его «бесплатный» было вложено столько философии: не выбирают, не требуют, принимают как есть, смиряются. Это было его кредо во всем, что касалось нашего быта.
—На нём нельзя спать, — сказала я уже четче. — Давай вывезем. Купим новый. У меня есть отложенные, как раз на диван хватит.
Его лицо приняло выражение«сложная логистическая задача» — любимую маску, за которой удобно прятать «не хочу». Он вздохнул, глубоко и с обреченностью.
—Его ж разбирать, Катя. Спускать. Он тяжеленный. За вывоз мусора платить. И когда? У меня времени нет.
Я промолчала.Мы оба знали, что грядет целое воскресенье, которое он, как всегда, посвятит виртуальным мирам, а не нашему общему, такому хрупкому, реальному.
—Ты разбери, — сказала я уже без надежды. — Я найду, кто вывезет.
—Да я лучше починю, — отрезал он, и в его голосе зазвучали нотки мужской уверенности, возникающей всегда, когда нужно отвергнуть женское «ненужное» решение.
Он «починил». Это был акт великого иллюзиониста: вскрыть обивку сбоку, затолкать внутрь кривой лист фанеры, словно засунуть бумажку в разбитый двигатель, и набросать сверху бесформенных кусков строительного пенопласта. Результат был унизительным: вместо ямы вырос болезненный курган. Первую же ночь я провела, балансируя на этом бугре, а утром фанера под моими 55 килограммами жалобно хрустнула. Но муж был доволен. Он сделал что-то. Проблема была объявлена решенной.
Так началась наша жизнь на острове сломанного дивана. Я спала на его сложенной, но все равно предательской половине, каждое утро просыпаясь с ощущением, что меня переехал асфальтоукладчик. Муж мигрировал на старый кресло-диван, накидал туда гору одеял и заявил, что ему «норм». Его способность довольствоваться «норм» в вещах, от которых ломило спину и закипала кровь от бессилия, казалась мне сверхспособностью. Или духовной практикой. Практикой абсолютного нежелания.
—Может, вызовем мастера? — бросала я в пространство раз в месяц.
—Зачем чужим мужикам платить? Я почти всё починил, — отвечал он, и в этом «почти» была вся суть нашего быта. Вечный «костыль», вечное «и так сойдет». Я начала понимать истинную причину. Новый диван — это ответственность. Его нужно выбирать, за него нужно платить, о нем нужно заботиться, его придется беречь при следующем переезде. А эта рухлядь… Она как якорь. Его можно бросить в любой момент без сожаления. Муж уже жил в следующей, воображаемой квартире, где «наверное, будет нормальная мебель». Или в своей, будущей, где нужна будет уже не раскладушка, а кровать. Его мечты были грандиозны и так удобно оправдывали бездействие сегодня.
В этом году он преподнес мне на Новый год ошеломительный подарок — раскладушку. Барская щедрость. Гениальное решение: не чинить проблему, а купить костыль для той, кто на эту проблему жалуется. В тот момент во мне не вспыхнул гнев. Во мне что-то отщелкнулось. Тихий, решительный звук сработавшего механизма. Механизма терпения.
В понедельник утром, едва за ним закрылась дверь, я объявила войну не дивану, а этой всепроникающей логике «и так сойдет». Я вытащила сломанную половину, вскрыла обивку по всей ширине и заглянула в самую суть проблемы. Пружины-змейки были живы. Два из трех поддерживающих ремня — нет. Они были сделаны из жалкой дерюги, похожей на старые мешки, и оторвались, как и должно было случиться. Я — человек, чьи руки умеют шить, вязать и собирать разваливающуюся на глазах жизнь, — оценила масштаб. Без эмоций. Как хирург.
Я вытащила и выбросила в мусорный пакет его кривую фанеру и бесполезный пенопласт— символы мужского «ремонта». Нашла в кладовке толстый, добротный поролон, оставленный той же сестрой «на всякий случай». Из своего волшебного сундука с обрезками достала кусок плотного кожзама, разрезала его и сложила в несколько раз. Получились два новых, крепких сухожилия для этого дряхлого тела. Я натянула их, пристрелила степлером к прочному деревянному ребру каркаса. Уложила поролон. Аккуратно, по-хозяйски, натянула старую кожу обратно, закрепляя скобами.
В квартире стояла тишина, нарушаемая только щелчками степлера. Пахло пылью, временем и… собственными силами. Это был лучший запах на свете.
Вечером я разложила диван. Он не скрипел. Не провалился. Он просто лежал. Ровно, надежно, как земля под ногами.
Я легла.И заснула. Не проваливаясь в тревожные сны сквозь дыры в реальности. Я спала. И проснулась от будильника, а не от боли. Мое тело было легким, послушным, моим.
Муж, вернувшись, молча осмотрел диван. Пнул его носком тапка — проверить на прочность.
—Я же делал то же самое, — сказал он наконец, избегая моего взгляда. — Все равно скоро порвется.
Его слова повисли в воздухе— не констатация, а заклинание. Желание, чтобы его правда оказалась сильнее моей.
— Возможно, — согласилась я тихо, собирая со стола ножницы и степлер. Мои инструменты. — Если порвется, я позвоню чужим мужикам. Они придут, разберут это, вывезут и утилизируют. Я заплачу им деньги. А потом пойду и куплю себе нормальный диван. Раз уж квартира съемная.
Я сказала это без упрека, почти нежно. Как о погоде. Как о планах на выходные.
И впервые за много лет я увидела в его глазах не раздражение,не досаду, а что-то новое. Легкий, холодный испуг. Испуг человека, который вдруг увидел, что хлипкий мост из отговорок, на котором он стоял, ведет не в туманное будущее, а в никуда. А рядом — твердая, отремонтированная его же женой земля. И у этой земли теперь есть хозяйка.