Представьте себе долгую, почти бесконечную ночь. За окном, в кромешной тьме, трещит мороз, и кажется, что холод и мгла поглотили мир навсегда. Именно в такую ночь, самую длинную в году, сердца наших далеких предков наполнялись не страхом, а надеждой. Потому что они знали: именно сейчас, в самую глухую полночь, умирает старое, иссякшее солнце и рождается новое — сияющее дитя по имени Коляда. Это и было для них главным моментом года, истинным началом нового цикла жизни — праздником, который мы теперь зовем Новым годом. Но как же он выглядел, этот древний праздник, лишенный блеска гирлянд и боя курантов? Он был магическим, шумным, немного пугающим и удивительно живым действом, в котором каждый обряд был разговором с самой природой.
Вообще, вопрос о том, когда именно славяне праздновали Новый год, остается для историков загадкой. Жизнь наших предков была жестко вписана в круговорот сельскохозяйственных работ, и поэтому точкой отсчета могла быть и весна, пробуждение земли. Но зимнее солнцестояние, эта астрономическая точка перелома от тьмы к свету, несомненно, было самым мощным, сакральным рубежом. Его отмечали обязательно, и празднества, растянувшиеся на двенадцать дней и ночей, с 25 декабря по 6 января, были наполнены глубочайшим смыслом. Двенадцать — число сакральное, оно повторялось во всем: двенадцать дней горел священный огонь, двенадцать снопов использовали для гаданий о будущем урожае, двенадцать волхвов проводили главные ритуалы. В эти дни мир становился иным, тонким и проницаемым.
Главным действом было возжигание живого огня. Не просто костра для тепла, а ритуального пламени, добытого древним способом — трением дерева о дерево. Для этого в лесу выбирали особое, стройное дерево, называемое Колесом Сварога, поджигали его и несли на шесте как огромный факел по всему поселению. От этого пламени зажигали огонь в каждом доме, в каждой печи, символически наполняя жилища силой нарождающегося солнца. Этот огонь должен был гореть все двенадцать дней, охраняя селение от тьмы — и физической, и духовной. Ведь считалось, что в эти «пограничные» дни граница между миром живых и миром мертвых, между явью и навью, истончается до предела. Духи предков могли навещать свои дома, а вместе с ними в наш мир стремилась всякая нечистая сила. Поэтому обряды защиты были не просто традицией, а жизненной необходимостью.
Чтобы уберечь хозяйство, люди обходили весь дом и скот с магическими предметами — веником или помелом, «выметая» возможную порчу. Скот, основу жизни общины, выпускали во двор к специально приготовленным кормушкам, а хозяева трижды обходили животных кругом, создавая невидимую защитную стену. Даже простой топор, переброшенный крест-накрест через скот, становился мощным оберегом. А чтобы задобрить тех духов, которые могут быть недобры, на окно или на порог выставляли угощение. И вот тут мы встречаем далекого и сурового предка нашего Деда Мороза. Звали его по-разному: Корочун, Трескун, Студенец — дух холода, старик с ледяным дыханием. Он был не добрым дарителем, а грозной силой природы, которую нужно было умилостивить. Ему тоже оставляли кутью, блины или кисель, чтобы он прошел мимо, не тронув дома лютым морозом.
Но эти дни были не только временем страхов и оберегов. Это было время вседозволенности, перевернутого мира и веселого бесчинства, которое совершала деревенская молодежь. Они рядились, надевая вывернутые наизнанку шубы, маски из бересты с рогами или страшные личины. Этот обычай назывался ряжением. Парни и девушки могли нарядиться стариками, животными, а то и поменяться одеждой, что особенно возмущало позднее христианскую церковь. Шумными ватагами они врывались в дома, пугали стариков, устраивали хаос — и это не было простым хулиганством. Считалось, что такие ритуальные бесчинства, смех и гам отгоняют злых духов не хуже любого заговора. Иногда двое изображали «кобылку», а третий садился на них верхом, и вся эта компания с криком носилась по деревне. Другой мог рядиться быком и пугать девушек, пока его не «оглушали» горшком. Через этот карнавал, через нарушение обычного порядка, мир как бы очищался и перезапускался для нового солнечного цикла.
И конечно, никакой Новый год не обходился без попыток заглянуть в будущее. Гадали на всем: по поведению скота или кур, по теням от свечи, по брошенному башмаку. Особенно популярными были гадания девушек на суженого — опасные и жуткие ритуалы, которые проводили в бане (месте пограничном между мирами) или в темной комнате в полном одиночестве. Считалось, что, соблюдая все условия, можно было увидеть лицо будущего жениха — но малейшая ошибка в таком общении с потусторонним миром могла стоить жизни. Взрослые же гадали о более приземленном, но не менее важном — об урожае, здоровье семьи, приплоде скота. Для этого использовали двенадцать снопов или воду, принесенную из двенадцати разных источников.
Были и свои «новогодние» угощения, тесно связанные с культом солнца. Главным блюдом были блины — не просто вкусная еда, а символ светила, его золотистый круг. Первый блин всегда был жертвенным. Его не ели, а относили в лес, оставляя его... медведю. Да-да, тому самому, про которого говорят «первый блин комом». На самом деле эта пословица имеет древние корни: «Первый блин комам», то есть медведям. Медведь (Ком) почитался как воплощение могучего бога Велеса, хозяина леса, покровителя скота и мудрости. Угощая его, славяне надеялись на его благосклонность в будущем году. Пекли и обрядовое печенье в форме домашних животных — коз, коров, лошадей, чтобы обеспечить здоровье и плодовитость настоящему скоту. Праздничная каша, кутья, варилась из цельных зерен нескольких злаков, символизируя надежду на сытую, полноценную жизнь.
Даже традиция украшать жилище хвойными ветками уходит корнями в ту эпоху. Ель или сосна, остающиеся зелеными в лютый холод, воспринимались как символ вечной жизни, Древо Мироздания. Их колючие ветки, как считалось, могли отпугнуть и зацепить злых духов, не пуская их в дом. Позднее, уже в христианские времена, эта традиция переродилась в обычай ставить и наряжать рождественскую елку.
С приходом на Русь христианства древние языческие праздники не исчезли. Они причудливо переплелись с новыми, церковными датами. Зимние святки, посвященные рождению нового солнца, были приурочены к Рождеству Христову. Колядки — обходы домов с песнями-благопожеланиями — сохранились, хоть и сменили часть языческих текстов на христианские. Исследователи считают, что в самой глубине этого обычая лежало представление о том, что в дом приходят души предков, которых нужно задобрить угощением, чтобы получить их защиту. Дата же нового года много раз менялась: сначала ее перенесли на 1 марта, потом, с 1348 года, на 1 сентября. И лишь указом Петра I в 1700 году гражданский Новый год был окончательно установлен на 1 января, вернувшись, по сути, к близкому к языческому зимнему циклу празднований. Многие обычаи, которые Петр вводил «сверху» (украшения из хвои, фейерверки, гуляния), были на самом деле отголоском тех самых, древних, народных практик.
Так, всматриваясь в густую тень веков, мы можем разглядеть контуры нашего праздника. Безудержное веселье маскарада, тихий трепет перед гаданием, тепло семейного круга за праздничной трапезой, даже ожидание чуда — все это было. Только место шампанского занимал хмельной мед, вместо боя часов все ждали поворот солнца, а вместо Деда Мороза с мешком подарков нужно было осторожно задобрить сурового духа зимы, оставив ему на окошке краюху хлеба. И главной надеждой было не исполнение сиюминутных желаний, а нечто большее — сама жизнь, продолжение рода, милость природы и свет нового дня, который непременно должен был стать длиннее вчерашнего. В этом, пожалуй, и заключалась вся суть: праздновать победу света над тьмой, жизни над холодным покоем, надежды над отчаянием. А разве сегодня мы желаем друг другу в новогоднюю ночь чего-то принципиально иного?