Тихий вечер в родительской квартире был разрушен резким, настойчивым звонком в дверь. Анна, дочитывая книгу в гостиной, вздрогнула. Дима, ее брат, предупредил, что задержится на работе. В дверь позвонили еще раз, уже нетерпеливее.
Она подошла к глазку. На площадке стояла незнакомая молодая женщина. Дорогая, но помятая ветром куртка, яркий чемодан на колесиках и усталое, упрямое выражение на лице. Анна открыла дверь, оставив цепочку.
— Дима дома? — сразу бросила незнакомка, даже не поздоровавшись.
— Нет. А вам что?
Девушка вздохнула, как будто ей пришлось объяснять очевидное вечному двоечнику.
— Я к Диме жить приехала. Вы его сестра?
Фраза повисла в воздухе, абсурдная и леденящая. Анна машинально кивнула, не находя слов. В голове пронеслось: «Жить? Что значит «жить»?».
— Откройте уже, я с дороги, ноги отваливаются, — голос девушки стал назидательным, как у проверяющего инспектора.
Рука сама потянулась расстегнуть цепочку. Механизм щелкнул странно громко в тишине прихожей.
Незнакомка переступила порог уверенным, хозяйским жестом. Она не сняла уличные сапоги. Грязь с подошв осталась на светлом паркете, две четкие черные полосы. Чемодан она поставила прямо посреди прихожей, и Анна услышала легкий скрежет — колесико процарапало лак.
— Так, — сказала гостья, окидывая взглядом пространство. Ее глаза, быстрые и оценивающие, пробежались по шкафу-купе, задержались на зеркале в позолоченной раме, скользнули вглубь квартиры, к дверям в гостиную. Это был не взгляд гостя. Это был взгляд ревизора, инвентаризатора, хозяина, проверяющего свое имущество.
— Меня Алина зовут. Дима говорил, что вы в курсе, — заявила она, снимая куртку и не глядя, накидывая ее на вешалку, поверх Анниной дубленки.
— В курсе? Нет. Я... я ничего не знаю, — наконец выдавила из себя Анна. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это не розыгрыш. Слишком все натурально: грязь на полу, царапина от чемодана, этот чужой запах парфюма с горьковатыми нотами.
— Странно, — пожала плечами Алина. — Он же должен был предупредить. Ну ничего, я ему позвоню. А пока покажете, где тут можно руки помыть? И где моя комната?
«Моя комната». Эти слова прозвучали как выстрел. Анна обхватила себя за локти, пытаясь собраться, остановить дрожь, которая начиналась где-то внутри.
— Какая комната? Вы что, здесь... надолго?
Алина повернулась к ней. В ее глазах мелькнуло что-то твердое, почти презрительное.
— Я же сказала. Приехала жить. Дима меня ждал. А насчет комнаты — он обещал, что тут есть свободная. Так что, покажете? Или мне самой искать?
Она сделала шаг вперед, мимо ошеломленной Анны, и направилась вглубь коридора, как будто знала план квартиры наизусть. Ее сапоги гулко стучали по паркету.
Анна осталась стоять в прихожей, уставившись на черные полосы от грязи. Громкий стук ее собственного сердца заглушал звук текущей из крана в ванной воды. В ушах гудело от одной-единственной, навязчивой мысли: «Что сейчас происходит? Кто эта женщина? И что натворил Дима?»
Тишину родительского дома, который она сторожила, разорвал новый звук — чужая жизнедеятельность, уверенная и бесцеремонная. И царапина на полу блестела, как свежая рана.
Алина расположилась на кухне, как будто провела здесь последние десять лет. Доносился звук открываемых и закрываемых шкафчиков. Анна стояла в дверях гостиной, прижав ладони к вискам, пытаясь унять нарастающую панику. Она слышала, как незнакомка набирает воду в чайник, звонко ставит его на плиту.
— Ты хоть чай-то нормальный держишь? А то у Димы какой-то мусор пакетированный был, — раздался голос с кухни.
Это было уже слишком. Анна глубоко вдохнула и решительно прошла на кухню. Алина сидела на стуле, закинув ногу на ногу, и листала телефон. На столе уже стояла кружка, взятая из закрытого серванта — мамин любимый набор, «для гостей».
— Послушайте, Алина, — начала Анна, стараясь говорить твердо. — Я не понимаю, что происходит. Брат мне ничего не говорил. Вы не можете просто вот так взять и...
В этот момент на лестничной клетке щелкнул лифт, заскрежетал ключ в замке. Сердце Анны упало и тут же забилось с бешеной силой. Дверь открылась.
На пороге стоял Дима. Увидев сестру в проеме кухонной двери, он неестественно широко улыбнулся.
— Привет, сестренка! Все в сборе, я гляжу!
Он был бледен. Под глазами — синяки усталости, но сама улыбка была липкой, натянутой, как маска. Он перевел взгляд на Алину, и в его глазах промелькнуло что-то быстрое, собачье, виноватое.
— Димуль, наконец-то, — томно протянула Алина, не вставая. — Я уже начала осваиваться. Сестренка, правда, немного в шоке. Говорит, ты ее не предупредил.
Дима сбросил куртку прямо на пол в прихожей, рядом с чемоданом, и прошел на кухню. Он потрепал Анну по плечу, жест был слишком фамильярным, отводящим глаза.
— Да ладно, Ань, не делай такое лицо. Я же хотел тебе сказать, да все времени не было. Это Алина, моя... подруга. Из Питера. У нее там, понимаешь, обстоятельства сложились. Жить негде временно. Ну я и предложил пожить у нас. Недолго. Пока не утрясется все.
Он говорил скороговоркой, глотая слова, и все время смотрел то на Алину, то в пол, но только не в глаза сестре.
— «Пожить»? — тихо переспросила Анна. — «Недолго»? Ты с ума сошел, Дима? Ты привел в родительский дом, без спроса, какую-то... Ты хоть у родителей спросил?!
— Да причем тут родители? Они полгода еще там будут! — повысил голос Дима, но тут же осекся, почувствовав на себе тяжелый, спокойный взгляд Алины. Он сглотнул. — Я же хозяин здесь не меньше их. Имею право. Она в беде, Анна. Надо помогать людям.
— В какой такой «беде»? — не сдавалась Анна, чувствуя, как предательская дрожь подступает к горлу. — Что за обстоятельства?
— Личные, — холодным лезвием врезался голос Алины. Она медленно поднялась со стула. — Это не для общего обсуждения. Дима мне помог, как мужчина. А ты вместо благодарности брату за доброту устраиваешь допрос. Интересная семейка.
Она подошла к Диме и положила руку ему на предплечье. Легкий, но властный жест. Дима напрягся, но не отстранился.
— Все, Ань, тема закрыта, — сказал он, уже с фальшивой решимостью в голосе. — Алина остается. Она поселится в гостевой. Ничего страшного. Ты же не жадная.
«Гостевая». Это была маленькая, но светлая комната, где хранились мамины ткани и папины архивы. Комната воспоминаний, которая теперь должна была стать «ее» комнатой.
— А чемодан мой кто в комнату занесет? — спросила Алина, глядя на Диму. — Он тяжелый.
— Я, я сейчас, — засуетился брат и пошел в прихожую.
Анна наблюдала, как он, согнувшись, волочит яркий чемодан по коридору, в сторону гостевой. На паркете оставалась еще одна короткая, но отчетливая царапина. Она посмотрела на Алину. Та стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на суетящегося Диму с таким выражением, будто наблюдала за прилежным, но не очень умным слугой. Потом ее взгляд скользнул к Анне. И в этом взгляде не было ни капли смущения или неловкости. Было спокойное, почти скучающее превосходство.
Дима вернулся, отдышавшись.
— Все, пронес. Алиночка, иди, устраивайся.
— Спасибо, Димуль, — она потрепала его по щеке и вышла из кухни, даже не взглянув на Анну.
Когда шаги затихли в коридоре, Анна схватила брата за рукав.
— Дима, кто она?! Ты с ней сколько? Почему я впервые о ней слышу?! Это же какой-то кошмар!
Одернул руку.
— Отстань, ладно? Видишь, человеку помощь нужна. Неудобно было отказывать. Она... она хорошая. Поймешь потом.
— Я ничего не понимаю! Ты в нашей общей квартире, без нашего ведома, устраиваешь общежитие! Она уже тут командует!
— Никто не командует! — прошипел он, но в его глазах читался страх. Страх не перед сестрой, а перед чем-то другим. — Просто пойми, у меня нет выбора. Так надо.
— Что значит «надо»? Кто тебя заставляет?
— Я сказал — так надо! — он почти крикнул, и тут же испуганно покосился в сторону коридора. Понизил голос. — Всё. Привыкай. Она поживет немного и уедет. Не умрешь ты.
Он развернулся и пошел в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Анна осталась одна посреди кухни. Доносился приглушенный стук шкафов из гостевой комнаты. Из чайника на плите уже шел пар, и он завывал тонким, назойливым свистом, требуя внимания. Но кружка, которую он должен был напоить, уже стояла на столе, чужая, с маминого сервиза.
Чужая. Все теперь было пропитано этим словом. Чужая куртка на вешалке, чужие сапоги, оставившие грязь, чужой чемодан, поселившийся в комнате с воспоминаниями, чужая женщина, диктующая правила. И свой, родной брат, который вдруг стал чужим, слабым и лживым.
Она подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. За окном зажигались знакомые огни ее двора, такого надежного всего час назад. Теперь они казались издевкой. В отражении в стекле она видела свое бледное, испуганное лицо и смутную тень на потолке от света в коридоре — свет, который зажгла Алина.
Началось. И Анна с ужасом понимала, что не знает, чем это закончится.
Тишина, которая воцарилась в квартире после ссоры с Димой, была обманчивой. Она не была мирной. Она была густой, липкой, полной невысказанных претензий и ожидания нового взрыва. Анна не спала почти всю ночь, ворочаясь в постели и прислушиваясь к звукам из гостевой комнаты. Но там было тихо. Слишком тихо, как будто новая жилица изучала территорию, выжидала.
Утро началось с запаха. Не с привычного, едва уловимого аромата кофе, который Анна варила себе в тишине, а с тяжелого, сладковатого запаха дешевой парфюмерии, смешанного с запахом жареных сосисок. Анна накинула халат и вышла на кухню.
Картина, которая предстала перед ней, была словно вырвана из какого-то чужого, неприятного сна. На плите шипела сковорода, вся в брызгах жира. На столе, оттеснив на край хлебницу и салфетницу, стояла тарелка с едой Алины. Она сидела там же, где вчера, и неторопливо завтракала, уткнувшись в телефон. На столешнице возле раковины валялась грязная кружка из маминого сервиза — внутри темнела недопитая чайная заварка.
— Доброе утро, — бросила Алина, не отрывая глаз от экрана. — Кофейник где-то тут должен быть. Свари, кстати, мне кофе. Пока еду доем.
Анна застыла на пороге. Просьба, вернее, приказание, прозвучало так естественно, будто они десять лет живут вместе, и Алина — старшая сестра.
— Кофейник… в шкафу, — с трудом выдавила Анна. — Но я пью чай.
— Ну и что? Я кофе пью. Свари, не ленись.
В этот момент на кухню, натягивая футболку, зашел Дима. Он взглянул на сестру, на Алину, на беспорядок на столе, и его лицо скривилось в неловкой ухмылке.
— О, завтрак! Здорово, Алиночка.
— Садись, Димуль, сосиска осталась, — кивнула она ему, наконец отложив телефон. — Только сестренка твоя кофе варить не хочет. Обломилась с утра.
Дима потупил взгляд.
— Ань, ну свари человеку кофе, чего ты.
Это было последней каплей. Не его трусливое потупление, а это «человеку». Как будто Алина была потерпевшей, а она, Анна, — злой фурией, отравляющей всем жизнь.
— Дима, ты посмотри вокруг! — заговорила она, и голос ее задрожал от несправедливости. — Кто будет убирать эту сковородку? Кто будет отмывать жир? Ты? Или твоя «Алиночка», которая даже свою кружку помыть не может? Это наша кухня, а не столовая!
Алина медленно положила вилку на тарелку. Звякнуло. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на Анну холодными, оценивающими глазами.
— Наша? — переспросила она тихо. — Интересно, а на основании чего ты считаешь ее «нашей»? Прописка у тебя тут? Или ты договор аренды оплачиваешь?
— Я здесь живу! Это дом моих родителей! — выкрикнула Анна.
— А я здесь живу по приглашению твоего брата, — парировала Алина, не повышая голоса. Ее спокойствие было страшнее любой истерики. — И он, насколько я знаю, имеет такие же права, как и ты. Или он тебе не родной? Может, он тут не живет? Или не платит за квартиру? Кто тут хозяйка, милочка, еще большой вопрос. Дима меня сюда привез, значит, мне здесь и жить. А ты… ты просто соседка. Неудобная.
Дима стоял, словно парализованный. Он смотрел то на одну, то на другую, и было видно, как внутри него все сжимается от страха. Страха перед Алиной.
— Давайте без ссор… — начал он жалобно.
— Никто не ссорится, Димуль, — Алина повернулась к нему, и ее голос вдруг стал медовым, ласковым. — Я просто объясняю твоей сестре правила совместного проживания. Чтобы потом не было недоразумений. Я не люблю, когда на меня повышают голос. И когда меняют мои вещи с места на место.
— Какие вещи? — насторожилась Анна.
— Ну, например, мое полотенце в ванной. Я повесила его на крючок слева от зеркала. А сегодня утром оно висело справа. Я не люблю, когда трогают мои вещи.
Анна вспомнила. Да, она заходила утром в ванную, машинально поправила висевшее криво новое, пушистое полотенце ярко-розового цвета. Оно резко выделялось среди их семейных, синих и бежевых.
— Я его просто поправила. Оно криво висело.
— Мои вещи висят так, как я считаю нужным, — отрезала Алина. — Запомни это. И кофе мой ты так и не сварила.
Она встала, взяла свою тарелку и, пронеся ее мимо раковины, поставила прямо в пустующую посудомойку. Грязную сковороду она оставила на плите. Потом вышла из кухни, и через мгновение из ванной донесся звук льющейся воды и ее голос, напевающий какую-то попсовую мелодию.
Дима метнулся к плите, схватил сковороду и начал судорожно скрести ее губкой.
— Дима! — прошептала Анна. — Ты слышал, что она сказала? Ты слышал?!
— Слышал! — прошипел он в ответ, не оборачиваясь. — А ты не лезь! Не трогай ее вещи! Не доводи! Она может… она может уйти!
— И пусть уходит! Давай, выгони ее! Скажи, что передумал!
Он резко обернулся. На его лице было отчаяние.
— Ты ничего не понимаешь! Я не могу! Просто… перетерпи. Не обращай внимания. Живи своей жизнью.
— Как своей жизнью?! — голос Анны сорвался на крик. — Она уже диктует, где мне вешать полотенца! Она заставляет меня варить кофе! Она называет меня «соседкой» в доме моих родителей! Это моя жизнь?!
Из ванной перестала литься вода. Наступила звенящая тишина. Оба замерли, прислушиваясь. Но шаги не послышались. Алина, видимо, осталась там, давая им «навыяснять отношения».
Дима выдохнул, поставил чистую, но все еще влажную сковороду на конфорку и, не глядя на сестру, пробормотал:
— Сделай ей кофе. И успокойся, ради бога. Нам всем нужно время, чтобы привыкнуть.
Он ушел в свою комнату.
Анна осталась одна посреди кухни, пахнущей чужими духами и жареным жиром. Она подошла к столу и увидела, что на ее обычном месте лежит чья-то огрызенная яблочная кожура. Она медленно взяла ее и бросила в ведро. Потом подошла к шкафчику, достала кофейник. Руки дрожали.
Она не стала варить кофе. Она поставила кофейник обратно, тихо, аккуратно закрыла дверцу. Потом взяла губку и начала оттирать засохшие брызги жира вокруг конфорки. Каждое движение требовало усилия. Внутри все кричало, плакало и рвалось наружу. Но снаружи была только тишина и монотонное движение руки с губкой.
Она поняла. Это была не просто наглость. Это была система. Постепенное, методичное выдавливание. Сначала — физическое пространство (чемодан, полотенце, место за столом). Потом — правила (не трогать вещи, варить кофе). Скоро, она чувствовала, последуют и права. Право на тишину, на покой, на чувство дома.
Первая битва была проиграна. Даже не начавшись. Потому что ее главный союзник, брат, был уже на стороне врага. Не из злого умысла, а из какой-то непонятной, рабской слабости.
Анна вымыла плиту, вытерла стол. За стеной, в ванной, фен взревел победным рыком. Война была объявлена. И теперь нужно было думать не о том, как избежать ссор, а о том, как выжить.
Неделя пролетела в состоянии тягучего, унизительного кошмара. Алина полностью освоилась. Ее розовое полотенце теперь висело не только на своем крючке, но и занимало всю перекладину. В ванной появились ее дорогие шампуни и скрабы, выстроившись в ряд на полке, где раньше стояли только семейные гель и зубные пасты. По вечерам из гостевой комнаты доносились звуки сериалов или громкие разговоры по телефону — Алина обсуждала с кем-то детали какой-то сделки, хвасталась новой сумкой или жаловалась на «неадекватных соседей».
Дима превратился в тень. Он выходил из комнаты только поесть или в туалет, избегая встреч с сестрой. Когда их взгляды пересекались, он тут же отводил глаза и что-то бормотал про работу. Анна видела, как он стал заискивающе внимателен к Алине: покупал ее любимые конфеты, безропотно мыл посуду после ее ночных перекусов, а однажды даже отдраил ванну после того, как та намекнула, что «гигиена — это важно».
Анна пыталась жить своей жизнью: ходить на работу, встречаться с подругами. Но дом, ее крепость, больше не был убежищем. Возвращаясь, она каждый раз с напряжением открывала дверь, ожидая нового сюрприза. То Алина переставила вазу в прихожей, то взяла ее любимую чашку, то оставила на общем компьютере открытым свой аккаунт в соцсети с перепиской, где она называла квартиру «временным пристанищем, пока не отвоевываем что-то получше».
Силы были на исходе. Однажды вечером, когда Алина с Димой ушли в кино, оставив на кухне гору немытой посуды, Анна не выдержала. Она заперлась в своей комнате, достала телефон и, сжав его в дрожащих пальцах, набрала номер матери.
— Мам… — ее голос сорвался на первом же слове в сдавленное рыдание.
— Анечка? Что случилось? Ты плачешь? — голос матери, обычно такой спокойный и ласковый, сразу же стал напряженным, испуганным.
— Мама, тут… тут невозможно жить. Дима… Дима привез какую-то женщину. Она живет у нас уже больше недели. И она… она ведет себя как хозяйка! Я не могу, мам…
Она, всхлипывая, выпалила все: и чемодан с царапинами, и приказ варить кофе, и полотенце, и грязь, и то, как Дима смотрит на эту Алину, как на хозяйку, а на нее, сестру, как на назойливую муху.
На другом конце провода повисла тяжелая, гробовая тишина.
— Позови Диму, — наконец сказала мать, и в ее голосе звучала сталь, которую Анна слышала очень редко. — Сейчас же.
— Их нет дома, они в кино.
— Как в кино?! — мать почти крикнула. — Он привел в наш дом какую-то шалаву, а сам развлекается? Немедленно позвони ему, пусть срочно звонит мне! Или дай мне его номер, я сама!
— Мам, он не будет говорить при ней. Он ее боится. Я не понимаю, что происходит.
— Жди. Я перезвоню через минуту.
Мама положила трубку. Анна сидела на кровати, обхватив себя за плечи, и смотрела в стену, на детскую фотографию, где они с Димой смеются. Этот смех сейчас казался издевкой.
Через пять минут зазвонил ее телефон. Это был папа. Видеозвонок.
— Аня, включи камеру, — прозвучал его суровый, начальственный голос. Отец был человеком системы, во всем любил порядок и ясность.
Она включила. На экране были видны оба родителя. Они сидели на диване в своем номере, оба бледные, с поджатыми губами. Мама уже плакала.
— Рассказывай все по порядку, без эмоций, — приказал отец. — Кто эта женщина? Откуда? Какие у нее документы?
Анна снова, уже более сбивчиво, стала пересказывать историю. Родители слушали, не перебивая. Лицо отца становилось все более мрачным, мама вытирала глаза салфеткой.
В этот момент на заднем плане раздался звук ключа в замке. Анна вздрогнула.
— Они пришли…
— Направь камеру на них, — тихо, но четко сказал отец. — Я поговорю с сыном.
Анна вышла из комнаты. В прихожей Дима помогал Алине снимать пальто. Увидев сестру с телефоном в руке, он замер.
— Кому звонишь? — спросила Алина, ее взгляд стал острым, подозрительным.
— Родителям, — выдохнула Анна и повернула экран к Диме.
Лицо брата стало абсолютно белым. Он узнал голос отца, который даже через динамик звучал громово:
— Дмитрий! Немедленно подойди к телефону! Объясни, что за безобразие ты устроил!
Алина, однако, не растерялась. Она спокойно сняла пальто, повесила его, и подошла к Диме, встав рядом так, чтобы ее тоже было видно в камеру. Она даже поправила волосы.
— Здравствуйте! Вы, наверное, родители Димы? Очень приятно. Я — Алина.
Ее тон был вежливым, почти сладким, но в нем чувствовалась железная уверенность.
— Молодой человек, я вас не спрашивал! — рявкнул отец, игнорируя ее. — Дмитрий, я жду объяснений!
Дима, будто во сне, сделал шаг вперед. Губы его дрожали.
— Пап… это… это не так, как Анна сказала. Алина… она моя девушка. И у нас… у нас серьезные отношения.
— Серьезные? Ты с ума сошел? Ты мог хотя бы предупредить! Или спросить разрешения! — закричала мама, не выдержав.
— Мы и не собирались вас спрашивать, — спокойно вступила снова Алина, все так же с милой улыбкой. — Мы взрослые люди. Дима принял решение помочь мне в трудной ситуации. А я, в свою очередь, приношу в его жизнь счастье. И не только я.
Она многозначительно положила руку на свой живот. Жест был плавным, привычным, отрепетированным.
На экране лица родителей исказились от шока. Мама вскрикнула и схватилась за грудь. Отец открыл рот, но не мог вымолвить ни слова.
— Да… — прошептал Дима, глядя в пол. — Алина ждет ребенка. Моего ребенка. Мы… мы хотим быть вместе. И я не могу выгнать мать своего ребенка на улицу, правда?
— Ребенка? — хрипло переспросил отец. — Ты уверен? Это твой ребенок?
Дима кивнул, не глядя в камеру.
— Конечно мой. Мы любим друг друга. И мы скоро поженимся. Так что Алина — моя будущая жена. И она имеет полное право жить здесь. Больше, чем кто-либо.
В его голосе прозвучали нотки вызова, словно он, наконец, нашел опору — эту сомнительную, но такую удобную для него новость.
Алина поглаживала живот через тонкую ткань блузки, смотря прямо в камеру с каким-то торжествующим состраданием.
— Мы понимаем, что это неожиданно. Но жизнь идет своим чередом. Надеемся на ваше понимание и поддержку. Для Димы это очень важно.
Наступила долгая пауза. Родители переглядывались. Шок и гнев на лице отца медленно сменялись растерянностью. Мама смотрела на руку Алины на животе, и в ее глазах читалась борьба: возмущение против… возможности стать бабушкой. Против скандала. Против потери сына.
— Анечка… — наконец сказала мама, и ее голос звучал устало и виновато. — Детка, может быть… может быть, нужно быть немного терпимее? Если это действительно так… если будет внук… Надо как-то ужиться. Временно. Пока они не найдут свое жилье.
— Мама! — выкрикнула Анна, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты что? Ты веришь этой… этой цирковой постановке? Ты видишь, что они делают?
— Анна, хватит! — неожиданно строго сказал отец. Его тон изменился. Теперь он говорил не с бунтарем-сыном, а с неразумной дочерью. — Факты налицо. Если Дима признает ребенка и собирается жениться, это меняет ситуацию. Нужно искать компромисс. Алина пока остается. А вы, дети, постарайтесь не ссориться. Мы все обсудим, когда вернемся.
— Но папа…
— Все, Анна. Тема закрыта. Держи себя в руках. Дима, ты отвечаешь за порядок в доме. Понял?
— Понял, пап, — быстро отозвался Дима, и в его глазах блеснула горделивая, жалкая победа.
Алина мягко улыбнулась.
— Спасибо вам за понимание. Мы постараемся не доставлять хлопот.
Связь прервалась. Анна опустила руку с телефоном. Она стояла посреди прихожей и смотрела на них. Дима избегал ее взгляда, но его плечи расправились. Алина сняла руку с живота и посмотрела на Анну с холодным, безразличным любопытством, как на проигравшую сторона в карточной игре.
— Ну вот, — сказала она тихо, только для Анны. — Теперь все легально. Я — будущая мама и невеста. А ты… ты просто сестра. Так что запомни: это теперь и мой дом тоже. И вести себя будешь соответственно.
Она повернулась и пошла на кухню, громко спрашивая: «Димуль, а есть что-нибудь вкусненькое? Я есть хочу».
Дима метнулся за ней, как верный пудель.
Анна осталась одна. Предательство брата было горьким. Но предательство родителей, их мгновенная капитуляция перед манипуляцией, было в тысячу раз больнее. Они выбрали мифического внука и спокойствие, а не свою дочь и справедливость.
Она медленно пошла в свою комнату, закрыла дверь и села на пол, прислонившись спиной к кровати. В глазах не было слез. Только ледяная, всепроникающая пустота. Ее семья только что официально распалась. И враг торжествовал, заняв не только гостевую комнату, но и пространство в их сердцах и страхах. Теперь она была абсолютно одна. И «временно» могло затянуться на очень долго.
Пустота после разговора с родителями длилась три дня. Анна ходила на работу механически, почти не ела, почти не спала. Она молчала. Это молчание было не смирением, а глубоким, ледяным шоком, в котором постепенно зарождалась твердая, как кремень, решимость. Если семья ее предала, если закон на стороне «будущей матери», значит, нужно искать другое оружие. Правду.
Она наблюдала. Теперь Алина вела себя еще увереннее. Она громко разговаривала по телефону, обсуждая «свою» квартиру и «своего» мужчину. Беременность свою она демонстрировала только в виде этого жеста — рука на животе. Ни токсикоза, ни усталости, ни походов к врачу. Ни одного УЗИ на дверце холодильника. Однажды Анна, проходя мимо приоткрытой двери ванной, увидела, как Алина, думая, что одна, ловко и энергично наносила крем на плоский, упругий живот. Никакого намека на округлость.
Это было подозрительно, но не доказательство.
Однажды вечером, когда Алина с Димой снова куда-то собрались, Анна услышала обрывок разговора из прихожей.
— Димуль, не забудь занести платеж по тому делу. А то проценты капают, — сказала Алина, надевая туфли.
— Да, знаю… — пробурчал Дима.
— Ты знаешь, что будет, если просрочишь? — ее голос стал тонким, как лезвие. — Твое имущество пойдет с молотка. И не только твое.
Дима что-то пробормотал в ответ, и они вышли.
«Платеж. Проценты. Имущество с молотка». Слова застряли в мозгу Анны, как заноза. Она заперлась в своей комнате, взяла ноутбук и впервые за долгое время зашла не в рабочие файлы, а в социальные сети. Алина была у нее в друзьях — та сама отправила заявку в первую же неделю, видимо, для видимости.
Анна начала изучать ее страницу. Фотографии. Много фотографий в дорогих кафе, с сумками известных брендов. Но все они были сделаны в разных городах: Питер, Москва, Сочи, Казань. На более ранних фотографиях, годовой и двухлетней давности, рядом с ней был другой мужчина. Старше, с уставшим, но добрым лицом. Они обнимались на фоне какой-то квартиры с видом на Неву. Под фото комментарии: «С любимым у домашнего очага», «Наконец-то наш угол».
Анна начала листать ниже. И нашла. Фотография, где этот мужчин держит табличку «Продано» на фоне той же квартиры. Дата — восемь месяцев назад. Под фото гордый комментарий Алины: «Свершилось! Начинаем новую жизнь!». А дальше — пустота. Никаких постов о переезде, о новой жизни. Через два месяца после этой фотографии начинается серия грустных селфи с подписями: «Предательство больно», «Кто бы мог подумать, что самый близкий окажется крысой», «Приходится начинать все с нуля».
Сердце Анны забилось чаще. Она нашла страницу того мужчины. Его звали Сергей. Он выкладывал фото с рыбалки, с собакой. И одно недавнее, в мрачном баре, с подписью: «Когда доверяешь змее, получаешь укус в спину. Будьте осторожны, друзья. Некоторые умеют выглядеть ангелами».
Это была ниточка.
Анна, руки ее слегка дрожали, написала ему в личные сообщения. Коротко и по делу.
«Здравствуйте, Сергей. Простите за беспокойство. Я наткнулась на ваши фото с Алиной (фамилию она указала). Вы недавно расстались. Мне очень нужна информация о ней. Она сейчас живет в квартире моей семьи, и происходит нечто нездоровое. Очень прошу связаться со мной».
Ответ пришел не сразу. Через два часа, когда Анна уже почти потеряла надежду, пришло уведомление.
«Звоните. Сейчас».
Она вышла на балкон, закутавшись в плед, и набрала номер.
— Алло, — ответил хриплый, усталый мужской голос.
— Сергей? Это Анна. Спасибо, что откликнулись.
— Что она натворила теперь? — сразу спросил он. В его голосе не было удивления, только горькая предопределенность.
Анна, сдерживая эмоции, рассказала все. Про внезапное появление, про поведение, про беременность, про то, как брат находится под каблуком.
Сергей слушал молча. Потом тяжело вздохнул.
— Девушка, вытаскивайте оттуда своего брата, пока не поздно. И меняйте замки. Эта женщина — профессиональная аферистка. Ее методы — давление на жалость и игра в любовь.
— Вы можете рассказать подробнее? — попросила Анна, сжимая телефон.
— Мы познакомились, когда у меня был сложный период после развода. Она была такой понимающей, такой заботливой… Потом уговорила меня прописать ее в моей квартире. Говорила, это для уверенности в будущем, для создания семьи. Я, дурак, согласился. Потом начались разговоры, что нужно продать «нашу» старую квартиру и купить новую, побольше, для детей. Я продал. Деньги лежали на общем счету. А потом… потом я обнаружил, что счет почти пуст. Она оформила какую-то дикую рассрочку на бриллианты и шубы, подписав мои документы. А когда я начал возмущаться, она подала на меня в суд, требуя половину от проданной квартиры, как прописанная сожительница. И почти получила бы, если бы не мой адвокат. Она сбежала, когда поняла, что будет уголовное дело за подлог. Беременность… Да она каждому новому «спонсору» про беременность говорит! Это ее любимый козырь.
У Анны перехватило дыхание. Все сходилось. Беспринципность. Жалость. «Беременность».
— Скажите, а есть у нее какие-то сообщники? Может, она одна так действует?
— Одна? Нет. У нее есть какой-то «куратор», старший товарищ. Юрист, кажется. Он подсказывает, как все оформить. Ваш брат… он не брал на ее имя каких-то кредитов? Не закладывал имущество?
Словно молния ударила в память. «Платеж. Проценты. Имущество с молотка».
— Кажется… кажется, да. Он что-то говорил про платеж. И про то, что имущество пойдет с молотка.
— Вот видите, — голос Сергея стал совсем мрачным. — Она его уже в петлю втянула. Скорее всего, он, чтобы денег ей дать или впечатлить, взял кредит под залог. Если у него есть доля в вашей квартире — это идеальный вариант для них. Он не платит — банк забирает долю. Ее или ее подставных людей «случайно» оказывается рядом, чтобы эту долю скупить за копейки. Или они шантажируют вашу семью, требуя выкупа. Классика.
Мир вокруг Анны поплыл. Она ухватилась за перила балкона.
— Что… что мне делать?
— Собирать доказательства. Все ее разговоры, переписки, если сможете. Проверить, брал ли брат кредиты. И главное — выставите ее. Она не беременна. Заставьте ее пройти осмотр у врача. Это разобьет ее главный щит. Но будьте осторожна. Она опасна. И ваш брат… он уже не ваш союзник. Он ее заложник.
Они поговорили еще несколько минут, Сергей дал несколько конкретных советов и пожелал удачи, в его голосе звучало горькое сочувствие товарищу по несчастью.
Анна положила телефон. Ночь была черной и холодной. Но внутри нее больше не было пустоты. Ее заполнил леденящий, четкий ужас. Это была не бытовая склока. Это был расчетливый криминальный план. Ее дом, квартира ее родителей, была мишенью.
И Дима… Дима был не просто влюбленным дураком. Он был инструментом. И, возможно, уже соучастником, подписавшим что-то страшное.
Она посмотла в темноту за окном. Страх сменился яростью. Чистой, направленной яростью. Теперь она знала врага в лицо. И знала его методы. Следующий шаг был за ней. Нужно было найти слабое место в их обороне. И этим слабым местом была ложь о беременности.
Но прежде чем нанести удар, нужно было найти оружие потяжелее. Доказательства кредита. Она тихо вернулась в комнату, подошла к стене, за которой была комната брата. Там, в его старом школьном портфеле, он иногда хранил важные бумаги. Он был доверчивым, как ребенок. Возможно, он ничего и не прятал.
Завтра, подумала она, глядя на тонкую перегородку. Завтра, когда они уйдут, она должна будет это проверить. Война только начиналась, и теперь у нее появился план.
На следующий день Анна взяла отгул на работе. Она слышала, как утром Алина говорила Диме, что у нее запись к косметологу и она вернется к вечеру. Дима, как обычно, ушел на работу. Квартира опустела, и эта тишина была теперь не мирной, а зловещей, полной предчувствия.
Сердце колотилось, как барабан, когда она переступила порог комнаты брата. Ей было противно и стыдно от этого вторжения, но страх за судьбу дома был сильнее. Комната была в привычном для Димы беспорядке: футболки на стуле, пыльные диски с играми на полке. Она подошла к старому кожаному портфелю, стоявшему в углу шкафа. Он был застегнут.
Пальцы дрожали, когда она нажала на замки. Они поддались с тихим щелчком. Внутри пахло пылью и старыми бумагами. Свидетельство о рождении, школьный аттестат, какие-то квитанции. И под ними — папка из плотного картона. Анна вынула ее.
На первой странице громоздилась эмблема малоизвестного коммерческого банка. «Договор потребительского кредита». Сумма закружила голову: полтора миллиона рублей. Заемщик — Дмитрий Сергеевич (фамилия Анны). Графа «цель кредита» была пуста. Но ниже, в разделе «обеспечение», стояла отметка: «Залог имущественных прав». И была ссылка на приложение.
Анна лихорадочно перелистнула страницу. Приложение представляло собой нотариально заверенное соглашение о выделении долей в праве собственности на квартиру. Родители, еще до отъезда, оформили дарственные, чтобы каждый из детей имел свою четкую часть. У Димы было 25%. И эти 25% были обозначены как залог по кредиту.
В графе «выгодоприобретатель» на случай неисполнения обязательств стояло не название банка. Там было юридическое лицо с безликим названием: ООО «Феникс-Траст». Сергей был прав. Это была не обычная банковская схема. Это была ловушка.
Она услышала ключ в замке. Ледяная волна страха обожгла ее. Быстро, почти не дыша, она сфотографировала на телефон титульный лист договора и страницу с залогом. Сунула папку обратно, закрыла портфель, выскользнула из комнаты и метнулась в свою, прикрыв дверь. Через секунду в прихожей раздались шаги Алины. Она вернулась раньше.
Анна сидела на кровати, прижимая телефон к груди. Доказательства были. Но что с ними делать? Просто выложить родителям? Они уже показали свою слабость.
Вечером, когда Дима вернулся, родители позвонили сами. Они сообщили, что срывают командировку и прилетают послезавтра. Голос отца звучал устало, но твердо: «Надо все обсудить лицом к лицу. Без истерик».
Эти двое дней были похожи на приготовление к бою. Алина вела себя подчеркнуто скромно и даже помыла посуду. Дима ходил мрачный и надутый. Анна молчала, копя силы.
Родители приехали утром в субботу. Вид у них был измученный, постаревший. Мама, не снимая пальто, обняла Анну, и та почувствовала, как мать дрожит.
— Показывай, где она, — тихо сказал отец, и его взгляд был тяжелым.
Алина вышла из комнаты, одетая в просторное, скромное платье. Она была воплощением смирения и достоинства.
— Здравствуйте. Простите, что так вышло… — начала она.
— Садитесь, — перебил отец, указывая на диван в гостиной. — Будем говорить по существу.
Все расселись. Напряжение висело в воздухе густым туманом. Анна сидела рядом с матерью, Дима — напротив, рядом с Алиной, которая взяла его руку в свои.
— Мы выслушали Анну. Теперь хотим услышать вас, Дмитрий. И вас, Алина. Что это за история с кредитом? — отец сразу взял быка за рога.
Дима вздрогнул. Алина слегка сжала его пальцы.
— Какой кредит? — спросила она, изобразив искреннее непонимание.
— Не притворяйтесь, — холодно сказала Анна. Она достала телефон, открыла фотографии и протянула отцу. — Полтора миллиона. Залог — его доля в этой квартире. В пользу какого-то ООО. Это что, подготовка к «новой жизни» с ребенком?
Лицо отца, изучавшего снимки, стало багровым. Он поднял взгляд на сына.
— Объясни. Немедленно.
— Пап, это… это для бизнеса! — запинаясь, выпалил Дима. — Я хотел вложиться в перспективный проект! Чтобы денег на семью больше было!
— Какой проект? Где документы? И при чем здесь ее фирма? — отец ткнул пальцем в строчку с «Феникс-Траст».
— Я не знаю! Это банк так оформил! — Дима явно лгал, и делал это плохо, потупив взгляд.
Алина вздохнула, как страдалица.
— Я понимаю ваше беспокойство. Дима, может, стоит рассказать правду? Они же все равно не поверят в хорошее.
Все посмотрели на нее. Она выпрямила плечи, и в ее глазах появились слезы. Идеальные, крупные слезы.
— Правда в том, что этот кредит… он для меня. У меня обнаружились проблемы со здоровьем. Очень серьезные. Нужна была дорогая операция за границей. Дима… мой Дима, чтобы спасти меня, пошел на это. Он заложил все, что у него было. Потому что любит. А вы вместо того, чтобы поддержать его в такой жертве, устраиваете допрос!
Она разрыдалась. Дима обнял ее, глядя на родителей вызовом: видите, какую подлую несправедливость вы творите?
Мама ахнула, прижала руку ко рту. Отец на мгновение опешил. Но Анна видела: слезы Алины текли, но ее голос оставался четким, а глаза, в промежутках между пальцами, были сухими и зоркими.
— Не верьте ей! — закричала Анна, вскакивая. — Все это ложь! У нее нет никакой болезни! И ребенка нет! Я знаю о ней все! Она аферистка! Она уже развела одного мужчину на квартиру!
Алина резко вскинула голову. Слезы исчезли. Взгляд стал острым и опасным.
— Что?! Ты еще и клевету вздумала распространять? Ты имеешь доказательства своих грязных фантазий? Нет? А у меня есть свидетели, врачи, документы! И я подам в суд за клевету и вмешательство в личную жизнь! Ты хочешь суда, Анна? Ты получишь суд! И тогда все узнают, какая ты психически нестабильная истеричка, которая травит беременную невестку!
Ее голос гремел, заполняя всю комнату. Она встала, ее фигура казалась вдруг огромной и грозной.
— Я больше не буду этого терпеть! Вы все тут против нас! Против нашей маленькой семьи! Мы уедем! Но знайте, мы заберем свое! И через суд выселим вас отсюда, если понадобится! Дима, собирай вещи!
Дима, бледный как смерть, замотал головой, но встал, послушный щенок.
Родители замерли в ужасе. Слова «суд», «клевета», «выселим» явно подействовали на них сильнее любых логичных доводов. Мама заплакала.
— Подождите! Ради бога, успокойтесь! — закричал отец, вставая. Он был напуган. Напуган скандалом, судом, позором. — Никто никуда не выселит! Никаких судов!
— Тогда пусть она извинится! — указала Алина на Анну. — И больше никогда не позволяет себе такого! И признает мое право здесь находиться!
— Анна, извинись! — быстро сказала мать, сквозь слезы. — Ну пожалуйста! Не усугубляй!
Анна смотрела на них. На мать, умоляющую ее сдаться. На отца, в чьих глазах читался панический страх перед проблемами. На Димку, который прятал взгляд. На Алину, торжествующую, как змея, поднявшую голову.
— Вы… вы серьезно? — тихо спросила она. — Вы видели документы. Вы слышали, как она лжет. И вы просите у меня извинений?
— Мы просим мира в семье! — отец говорил уже не как судья, а как загнанный в угол человек. — Да, Дима поступил глупо с кредитом. Это мы разберем. Но сейчас… сейчас у Алины стресс. Она в положении. Надо идти на компромисс. Она остается. А вы… вы постарайтесь быть терпимее. В конце концов, это может быть будущая мать вашего племянника. Давайте все утрясем без скандалов.
Это был приговор. Полная и безоговорочная капитуляция. Их выбрали. Ее принесли в жертву мифическому внуку, страху перед судом и желанию спрятать голову в песок.
Алина медленно села, удовлетворенная. Она выиграла этот раунд, даже не предъявив ни одного реального документа о болезни или беременности. Только голословные угрозы.
Анна посмотрела на лица родителей — виноватые, испуганные, избегающие ее взгляда. Она посмотрела на брата — жалкого, трусливого предателя. Она посмотрела на Алину — холодную, расчетливую победительницу.
Ничего не сказав, она развернулась и пошла в свою комнату. Ее шаги отдавались в тишине. За спиной она услышала облегченный вздох отца и приглушенные всхлипы матери. И тихий, довольный голос Алины: «Спасибо, что смогли понять. Я тоже хочу только мира».
Дверь в комнату Анны закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В тот момент за ней закрылось нечто большее, чем дверь. Закрылась последняя надежда на справедливость внутри семьи. Теперь она осталась одна. Совершенно одна. И единственное, что у нее было — это фотографии договора в телефоне и ледяная, беспощадная ярость, которая наконец переплавила всю боль в решимость. Если семья ее не защитит, она защитит себя сама. И свой дом. Любой ценой.
Анна закрыла дверь и опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. В ушах все еще стоял гул от собственного сердцебиения и леденящего спокойствия Алины. Слова родителей — «извинись», «будь терпимее», «компромисс» — висели в воздухе комнаты, словно ядовитый газ. Она не плакала. Слезы кончились. Осталась только сухая, трещиноватая пустыня внутри, где ветер гулял между остовами прежних чувств: доверия, любви, семейной защищенности.
За стеной слышались приглушенные голоса. Родители, наверное, пили чай на кухне с Димой и его «будущей женой». Они устанавливали новый, уродливый мир, в котором у нее не было места. Анна посмотрела на телефон в руке. На экране все еще были открыты фотографии кредитного договора. Эти снимки были единственной реальностью в мире, полном лжи.
Эмоции — не помогут. Истерики, крики, попытки взывать к совести — все это только играло на руку Алине, выставляя ее истеричкой. Нужен был другой язык. Язык фактов, статей, процедур. Язык силы, которую не смогут игнорировать.
Она встала, подошла к зеркалу. В отражении смотрела на нее не испуганная девушка, а чужая женщина с темными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. «Хорошо, — сказала она этой женщине беззвучно. — Если они выбрали войну по ее правилам, мы сменим поле боя».
Она открыла ноутбук. Не соцсети, а поисковик. Вбивала запросы обдуманно, методично: «Выселение сожителя из квартиры собственника», «Залог доли в квартире по кредиту», «Признание договора займа недействительным», «Как доказать фиктивность беременности». Информации было много, она была противоречивой и пугающей. Нужен был проводник.
Она вспомнила, как однажды помогала подруге с вопросами по наследству. Та ходила к частному юристу, хвалила его. Фамилию Анна забыла, но помнила примерный район. Она написала подруге короткое сообщение: «Срочно нужен контакт проверенного юриста по жилищным и семейным делам. Очень серьезно».
Ответ пришел почти мгновенно, с номером телефона и именем: «Михаил Аркадьевич. Говори, что от Лены. Он дорогой, но шага не сделает лишнего. Помог нереально».
Дорогой. У Анны были скромные сбережения, отложенные на курсы. Сейчас это было оружие. Она набрала номер.
— Алло, — ответил спокойный, слегка усталый мужской голос.
— Здравствуйте, Михаил Аркадьевич. Меня зовут Анна. Мне Лена дала ваш номер. Мне нужна срочная консультация. Ситуация с жильем, давят родственники, есть угроза потери квартиры.
— Вы можете приехать сегодня? В пять вечера у меня есть окно, — сказал он без лишних расспросов.
— Да. Я буду.
Адрес оказался в солидном деловом центре. Анна, одеваясь, слышала, как в гостиной Алина смеется над какой-то историей отца. Этот смех резал по живому. Она вышла, не заходя к ним, и хлопнула входной дверью.
Кабинет Михаила Аркадьевича был таким, каким и должен быть кабинет дорогого юриста: строгим, тихим, с запахом дорогой бумаги и кофе. Сам он, немолодой мужчина с внимательными глазами, выслушал ее, не перебивая. Она выложила все, с самого начала: появление Алины, изменение поведения брата, кредитный договор, историю от Сергея, сцену с «беременностью» и полную капитуляцию родителей. Говорила четко, без слез, показывая фотографии на телефоне.
Михаил Аркадьевич делал пометки в блокноте. Когда она закончила, он отложил ручку.
— Ситуация, к сожалению, типовая для мошеннических схем с жильем. Ваши эмоции понятны, но они — ваш враг. Давайте разложим все по полочкам с точки зрения закона.
Он говорил медленно и ясно.
— Первое и главное: регистрация, то есть прописка. Эту женщину нельзя прописать в вашей квартире без согласия всех собственников — ваших родителей. Даже если ваш брат — один из проживающих, права регистрировать кого-либо у него нет. Без прописки ее статус — просто гость. Пусть и затянувшийся.
Анна кивнула, впервые за две недели почувствовав под ногами что-то твердое.
— Второе: выселение. Как человека, не имеющего права пользования жильем, ее можно выселить в принудительном порядке через суд. Основание — она вселилась без согласия собственников. Но суд — это время. Пока он идет, она там живет. Есть более быстрый административный путь — обращение к участковому с заявлением о том, что в квартире проживает лицо, отказывающееся добровольно выехать, и вы как представитель собственников требуете ее удаления. Участковый может провести беседу, составить протокол. Часто этого хватает.
— А если она будет кричать, что ее выгоняет «неадекватная семья», что она беременна? — спросила Анна.
— Полиция работает с фактами, — пожал плечами юрист. — Факт в том, что прав на жилье у нее нет. Ее слова о беременности — не доказательство права проживания. Более того, если вы сомневаетесь в факте беременности, можно в рамках возможного будущего суда ходатайствовать о проведении судебно-медицинской экспертизы. Но это уже крайние меры. Часто сам намек на такую проверку заставляет таких «беременных» резко сменить тактику.
Он сделал паузу, посмотрел на фотографии договора.
— Теперь самое опасное: этот кредит. Ваш брат, будучи собственником доли, имел право ее заложить. Это его законное право, как ни горько это слышать. Договор, судя по фото, оформлен. Вопрос — насколько он законен. Цель кредита не указана, что странно. Заемщик — физическое лицо, а выгодоприобретатель по залогу — ООО. Это пахнет схемой. Возможно, этот «Феникс-Траст» — фирма-однодневка, связанная с этой Алиной или ее «куратором». Если ваш брат перестанет платить, эта фирма получит право обратить взыскание на его долю. И тогда они либо станут вашими соседями-сособственниками, либо выставят долю на торги.
— Что делать? — прошептала Анна.
— Во-первых, нужно официально, письменно, от имени собственников — ваших родителей — уведомить этот банк и ООО «Феникс-Траст» о том, что данная квартира является единственным жильем для членов семьи, и вы не даете согласия на отчуждение доли. Это создаст им дополнительные сложности. Во-вторых, нужно понять, курил ли ваш брат, подписывая бумаги. Было ли давление, введение в заблуждение. Это основание для оспаривания сделки в суде, но доказывать это сложно.
Он посмотрел на нее прямо.
— Ваша стратегия должна быть такой. Вы не ссоритесь. Вы фиксируете. Записывайте на диктофон угрозы, наглые заявления. Сохраняйте все переписки. Делайте фото и видео беспорядка, который она оставляет. Соберите максимум доказательств ее негативного поведения и давления на семью. Параллельно родители как собственники пишут заявление участковому. И после этого вы меняете замки в тот день, когда ее не будет дома. А на порог вызываете того же участкового. У нее нет ключей, нет права на вход. Все ее вещи можно упаковать и выставить в прихожую под наблюдением полиции.
— А если она будет сопротивляться? Кричать, что ее избивают?
— Поэтому и нужен участковый или наряд полиции, — пояснил юрист. — Их присутствие обезопасит вас от ложных обвинений. Они составят акт о том, что гражданка такая-то не имеет права проживания и отказывается покинуть помещение добровольно, после чего ее могут принудительно удалить. Это не быстрый процесс за один день, но он работает.
Он дал ей четкий план: сбор доказательств, официальные письма, поход к участковому, замена замков. Шаг за шагом.
Анна вышла из кабинета. Вечерний воздух был холодным, но она его почти не чувствовала. Внутри нее работал мотор, холодный и точный. Страх не исчез, но он отступил, уступив место сосредоточенности. У нее появился план. И союзник в виде закона, пусть и неповоротливого, но неумолимого.
Она вернулась в квартиру. В прихожей пахло чужими духами. Из кухни доносился смех. Она прошла в свою комнату, не здороваясь. Села за стол и открыла новый файл на ноутбуке. Первая запись: «Дата. Время. Зафиксирован факт шумного поведения Алины К. после 23:00, препятствующего отдыху…»
Война продолжалась. Но теперь у нее был не крик души, а юридический щит. И она собиралась использовать его по всей строгости.
Следующие семь дней Анна жила с холодной, сфокусированной яростью хищника, выслеживающего добычу. Она превратилась в тень, в прибор для записи. Ее старый диктофон в телефоне был всегда наготове. Она фиксировала все: громкие ночные разговоры Алины по телефону, ее приказы Диме, ее замечания родителям. Фотографировала горы немытой посуды, которую Алина оставляла на кухне, ее личные вещи, разбросанные в ванной. Вела подробный дневник, отмечая время и суть каждого конфликта.
Родители заметили ее отстраненность, но приняли это за обиду и старались не лезть. Они жили в своем мире тягостного ожидания и надежды, что «все как-то рассосется». Дима метался между попытками угодить Алине и редкими вспышками стыда, когда встречался взглядом с сестрой. Алина же, окрыленная победой на семейном совете, стала вести себя как полноправная хозяйка. Она начала говорить «наша квартира» уже без кавычек.
Ключевым моментом стало утро, когда Алина, за завтраком, громко заявила:
— Кстати, надо бы подумать о перепланировке. Гостевая комната маленькая для детской. Димуль, поговори с родителями, может, стену между гостиной и их спальней снести? Светлее будет.
Мама побледнела. Отец откашлялся, но ничего не ответил. Это было уже прямым вторжением в их личное пространство, в их будущее. Анна в этот момент мыла чашку у раковины. Она не обернулась, но ее пальцы крепко сжали фаянс. Это была последняя капля.
План был выверен по часам. В четверг Алина собиралась на «женскую консультацию» — очередная постановка, как поняла Анна. Дима был на работе. Родители уехали к родственникам решать какой-то срочный вопрос, связанный с наследством — Анна мягко намекнула, что это очень важно.
Как только квартира опустела, Анна действовала.
Первым делом она вызвала слесаря, заказанного через проверенную фирму еще три дня назад. Пока тот, молчаливый мастер, снимал старые замки и устанавливал новые, усиленные, с броненакладками, Анна упаковывала вещи Алины. Она не трогала их в комнате, а аккуратно сложила в большие картонные коробки, которые купила заранее. Чемодан, с которого все началось, стоял рядом. Все было сделано чисто, без вандализма. Она не была воровкой. Она была изгоняющей.
Затем она надела наушники и сделала самый сложный звонок — участковому, фамилию и номер которого ей дал юрист. Она говорила четко, как отрепетировала: «Я представляю интересы собственников квартиры по такому-то адресу. В помещении находится гражданка, не имеющая права проживания, вселенная без согласия собственников. Отказывается выехать добровольно. Собственники просят содействия в ее удалении. Мы готовы предоставить доказательства и заявление».
Участковый, мужчина на голосе звучавший скучно и устало, согласился приехать через два часа.
Ровно в назначенное время, когда новые замки уже сияли на двери, а коробки стояли в прихожей, раздался звонок в домофон. Это был он, участковый, старший лейтенант Перов, мужчина лет сорока с невыразительным, но внимательным лицом.
— Ситуацию доложите, — сказал он, заходя и окидывая взглядом прихожую с коробками.
Анна подала ему нотариально заверенные копии свидетельств о собственности родителей, свой паспорт, и свое же, уже напечатанное и подписанное родителями заявление-доверенность на ведение этих вопросов (подписи она, с тяжелым сердцем, заполучила под предлогом «оформления документов для банка по тому кредиту»). Затем показала распечатанные фотографии: грязь, беспорядок, скриншоты переписок Сергея с предупреждениями, и главное — фотографии кредитного договора.
— Гражданка Алина К. является сожительницей моего брата, вселенной им без ведома и согласия собственников — наших родителей. Она оказывает психологическое давление на семью, шантажирует мнимой беременностью. Мы как законные представители собственников требуем ее удаления из квартиры. Ее вещи упакованы и готовы к выдаче.
Участковый внимательно изучил бумаги, кивнул.
— Закон на вашей стороне. Но процедура такова: я зафиксирую факт, побеседую с ней, оформлю протокол об административном правонарушении за проживание без регистрации. Если она откажется уйти добровольно, будет основание для принудительного выдворения. Но это уже через суд. Суды тянутся. Вы готовы к тому, что она может устроить сцену?
— Готовы, — холодно сказала Анна.
В этот момент в лифте щелкнули. Шаги. Звук ключа, вставляемого в замочную скважину. Безуспешные попытки повернуть его. Внезапное, яростное дерганье ручки. С другой стороны послышался возмущенный голос Алины:
— Что за черт?! Димка, это твои шутки? Открывай!
Дверь открыла Анна. На пороге стояла Алина, разгневанная и сбитая с толку. За ней виднелся бледный Дима.
— Что происходит? Почему не открывается ключ? — рявкнула она и тут же увидела участкового в форме. Ее глаза расширились на долю секунды, но лицо почти мгновенно сложилось в маску возмущенной невинности. — Ой, а это что за собрание? Вы кто?
— Старший лейтенант Перов, участковый. Ваши документы.
— Зачем? Я здесь проживаю! — Алина попыталась войти, но Анна преградила ей путь.
— Вы не проживаете. Вы находитесь здесь незаконно, — сказала Анна, и ее голос, к ее собственному удивлению, звучал ровно и твердо. — У вас нет регистрации и нет согласия собственников. Ваши вещи упакованы. Заберите их и покиньте помещение.
— Что?! — закричала Алина. Дима за ее спиной сделал шаг вперед, но участковый слегка выдвинулся, и тот замер. — Я беременна! Меня выгоняют на улицу?! Дима, скажи же им!
— Гражданин, — участковый обратился к Диме. — Вы собственник?
— Н-нет… У меня доля, но…
— Вы вселили эту гражданку, имея на то письменное разрешение от всех собственников? От родителей?
Дима молчал, глядя в пол.
— Значит, вселение незаконное, — констатировал участковый. — Гражданка К., прошу предъявить паспорт и документы, подтверждающие ваше право на проживание здесь. Или медицинскую справку о беременности, если это имеет значение для вашего социального статуса. Но на право проживания это не влияет.
Алина метнула на Диму взгляд, полный такой ненависти, что он попятился. Затем она вытащила паспорт.
— Вот мой паспорт! Прописка у меня в Питере! А здесь я живу у своего гражданского мужа! И я ношу его ребенка! Вы хотите ответственности за вред здоровью?
— Ваши отношения и ваше предполагаемое состояние — это ваше личное дело, — невозмутимо ответил участковый, делая пометки. — Факт нарушения правил регистрационного учета — это дело административное. Составляю протокол. На основании заявления собственников и отсутствия у вас прав на жилье, вам предписывается покинуть данное жилое помещение. В случае отказа, будет составлен еще один протокол, и вопрос пойдет в суд о принудительном выселении.
— Я никуда не пойду! Это мой дом! — Алина попыталась ворваться внутрь, но Анна и участковый преградили проход. — Вы не имеете права! Я вызову полицию! Я вызову адвоката!
— Я и есть полиция, — напомнил ей Перов. — А адвоката вы можете вызвать, но он не отменит факта отсутствия прописки. Ваш адвокат может встретиться с вами на улице. Выбирайте: забрать вещи и уйти сейчас, или мы продолжим оформление, и вас увезут в отделение для составления протокола. Скандал, угрозы и неповиновение законному требованию сотрудника полиции только усугубят ваше положение.
В его голосе прозвучала сталь. Он видел таких, как она, десятками.
Алина замерла. Она смотрела на холодное лицо Анны, на беспомощного Диму, на непоколебимого участкового. Ее великая игра рухнула в один миг, разбившись о сухой административный кодекс. Она поняла, что слезы и крики о беременности здесь не сработают. Здесь работали бумаги и печати.
— Хорошо, — прошипела она, и ее лицо исказила злоба, сбросившая все маски. — Вы все пожалеете. Дима, тащи мои вещи.
— Вещи здесь, — указала Анна на коробки. — Чемодан тоже. Можете проверить, все ли на месте.
Алина с ненавистью оглядела коробки, пнула одну из них ногой, но проверять не стала. Она выхватила свой паспорт из рук участкового.
— Дима! Идем! Ты довел до этого! Ты ничтожество! Из-за твоей ничтожной семьи!
Дима, опустив голову, как побитая собака, начал брать коробки. Он не смотрел ни на сестру, ни на родителей, которые как раз подошли к двери, услышав шум. Увидев участкового и процесс, они застыли в ужасе, но Анна встретила их взгляд и едва заметно покачала головой: «Не вмешивайтесь».
Вынос вещей занял несколько минут. Последней Алина взяла свою розовую сумочку. На пороге она обернулась. Ее глаза, холодные и пустые, как у змеи, уставились на Анну.
— Это не конец. У меня есть документы на долю. Мы еще посмотрим, кто кого выселит. И тебе, стерва, я этого не забуду.
— Угрозы я тоже записала, — тихо сказала Анна, показывая диктофон в кармане. — Удачи в суде. Только вам придется искать другую юридическую фирму. «Феникс-Траст», кажется, скоро займется своими проблемами.
Это была блеф, но он сработал. В глазах Алины мелькнул настоящий, животный страх. Она резко развернулась и, хлопнув Диму по плечу, чтобы он шел впереди, засеменила к лифту.
Участковый дописал протокол, дал Анне его копию, кивнул родителям и удалился.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, какой не было уже много недель. Была слышна только тяжелое дыхание отца и тихие всхлипывания матери. Анна повернулась к ним. Она выиграла битву. Но, глядя на их испуганные, потерянные лица и на пустое место в прихожей, где час назад стоял чужой чемодан, она не чувствовала ни радости, ни триумфа. Только ледяную, всепроникающую усталость и горечь. Поле боя было отвоевано, но оно было опустошено и завалено обломками доверия. Война за дом была выиграна. Но что осталось от семьи, она не знала.
Тишина, воцарившаяся после хлопка двери лифта, увозившей Алину и Димy, была иной. Не враждебной, как раньше, а гулкой, зияющей, как пустота после взрыва. Она заполнила прихожую, разлилась по комнатам, давя на барабанные перепонки. Анна стояла, опершись ладонью о холодную поверхность нового замка, и слушала эту тишину. Слушала, как за ее спиной мать тихо всхлипывает, а отец тяжело дышит.
Она не чувствовала триумфа. Только ледяное, всепроникающее истощение, будто она неделю тащила на себе неподъемный груз и наконец сбросила его, но мышцы уже забыли, как жить без этой боли.
Первым заговорил отец. Его голос, обычно такой уверенный, звучал хрипло и неубедительно.
— Ну вот… И что теперь? Выгнали. А дальше-то что?
Анна медленно обернулась. Родители стояли посреди прихожей, будто чужие в собственном доме. Мать смотрела на коробку, оставшуюся от Алины (ту, которую та пнула), как на улику страшного преступления.
— Дальше, — сказала Анна тихо, но четко, — мы живем. Как жили. Только теперь мы знаем цену нашему спокойствию.
Она прошла мимо них, направляясь на кухню. Ноги были ватными. На кухне царил привычный для последних дней беспорядок: крошки на столе, невымытая кружка Алины, капли засохшего компота на столешнице. Анна включила свет. Яркий, холодный свет люстры высветил каждую пылинку, каждую соринку. Она подошла к раковине, открыла кран, и звук льющейся воды разорвал мертвую тишину.
Мать, как сомнамбула, последовала за ней.
— Аня… а что же Дима? Он ведь ушел с ней. Он… он вернется?
Анна взглянула на мать. В ее глазах плескались страх, вина и наивная надежда.
— Не знаю, мама. Он сделал свой выбор. Не сегодня. Он сделал его две недели назад, когда впустил ее сюда. И потом, когда лгал нам в лицо. И когда подписывал ту бумагу.
— Какую бумагу? — отец вошел на кухню, его лицо было серым от усталости.
— Договор, папа. Где его доля в залоге. Она никуда не делась. Он все еще должен полтора миллиона какому-то ООО. И это теперь его проблема. И наша, потому что это угроза дому. Но решать ее он должен сам. Взрослым не мама с папой долги выплачивают.
Отец молча сел на стул, тяжело опустив голову на руки.
— Боже мой… Полтора миллиона… Как он мог? На кого он променял нас? На какую-то…
Он не договорил, но слово «шлюху» повисло в воздухе.
Анна взяла губку и начала молча мыть кружку. Механические, привычные движения успокаивали дрожь в руках. Она смывала пену, и ей казалось, что она смывает с себя всю ту грязь, подозрения, унижения последних недель. Но оттиралось плохо. Оставался налет.
— Ты… ты все правильно сделала, — вдруг тихо сказала мать, подходя к плите и бесцельно переставляя чайник. — Мы… мы были слабы. Мы испугались скандала, суда, этого… ребенка. Мы подвели тебя, дочка.
Голос матери дрогнул. Анна остановилась. Эти слова признания были горьким бальзамом на открытую рану, но они не могли ее исцелить.
— Да, подвели, — согласилась Анна, не оборачиваясь. — Когда мне было нужнее всего. Вы поверили в красивую сказку про внука, а не в свою дочь. Вы предпочли иллюзорный покой реальной войне за наш дом. Вы заставили меня сражаться в одиночку.
— Мы не знали, что делать! — вспыхнул отец, но в его вспышке не было прежней силы, только беспомощность. — Ты же слышала, она угрожала судом! Клеветой!
— А я что, не угрожала? — Анна положила чистую кружку на сушилку и повернулась к ним. Ее лицо было спокойным и страшным в этом спокойствии. — Я приводила факты. Я показывала документы. Но вы боялись ее угроз больше, чем моей правды. Потому что я — своя. А она — чужая, и с чужой, как вам казалось, сложнее. Такова цена нашего родства? Своих можно предать, потому что они простят?
От этих слов родителям некуда было деться. Они висели в воздухе, неопровержимые и жуткие. Мать снова заплакала, тихо, безнадежно. Отец смотрел в стол.
— Что же нам теперь делать? — снова, как эхо, повторил он свой вопрос, но теперь в нем звучала не растерянность хозяина, а потерянность сломленного человека.
— Убираться, — сказала Анна просто. — Жить. Вы — решать вопрос с этим кредитом и с Димой. Я… я буду жить здесь. Пока мне это нужно. Но знайте: я отстояла этот дом не для того, чтобы все вернулось на круги своя. Я отстояла его для себя. И правила здесь теперь буду устанавливать я. Потому что я оказалась единственной, у кого хватило на это духа.
Она вытерла руки полотенцем и вышла из кухни. Прошла мимо гостевой комнаты. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос: сдвинутая мебель, пустая вешалка, на полу валялась забытая бирочка от какой-то вещи Алины. Комната словно выдохнула, освободившись, но в воздухе еще витал сладковатый запах ее духов.
Анна подошла к окну в своей комнате. На улице уже спустились сумерки. В знакомых окнах напротив зажигались желтые квадратики чужой, нормальной жизни. Где-то там семьи ужинали, смеялись, смотрели телевизор. Ее семья только что пережила гражданскую войну и сейчас хоронила павших.
Она взяла свой телефон. Там было несколько пропущенных вызовов от неизвестного номера. Наверное, Дима. Она не стала перезванивать. Потом открыла галерею и одну за другой стала удалять фотографии: грязь на плите, разбросанные вещи, скриншоты. Она стирала улики войны, но знала, что кадры с кредитным договором и запись разговора с юристом оставлены. На память. Как прививка от доверчивости.
Из глубины квартиры доносился приглушенный разговор родителей. Они о чем-то спорили, мать снова плакала. Потом наступила тишина. Они ушли к себе, закрыв дверь. Прятаться от последствий.
Анна осталась одна. В тишине, которая наконец-то принадлежала только ей. Она подошла к двери своей комнаты и повернула ключ изнутри. Негромкий щелчок прозвучал как точка. Не для всей истории, а для этой главы ее жизни.
Она села на кровать и обхватила колени руками. Только сейчас, в полном одиночестве, когда не нужно было больше держать оборону, она позволила себе задрожать. По спине пробежали судороги холодной дрожи, зубы стучали. Она сжалась в комок, уткнувшись лицом в колени, но слез не было. Они, казалось, замерзли где-то глубоко внутри.
Победа оказалась пеплом на губах. Она выгнала врага, но потеряла брата. Отстояла дом, но получила его в наследство как поле боя, заваленное осколками доверия. Родители были теперь не опорой, а ранеными, которых тоже нужно было как-то лечить.
Она выпрямилась, глубоко вдохнула. За окном окончательно стемнело. Анна встала, подошла к зеркалу. В отражении смотрела на нее женщина, которая стала старше и жестче за эти несколько недель. В ее глазах больше не было девчачьей наивности. Был холодный, настороженный расчет и усталая грусть.
— Хорошо, — прошептала она своему отражению. — Значит, так.
Она развернулась, подошла к двери, отперла ее и вышла в коридор. Прошла на кухню, где все еще горел свет. Она достала пакет для мусора и начала методично, без злобы, собирать все следы присутствия Алины: ту самую коробку в прихожей, старую зубную щетку, забытую в дальнем углу шкафа в ванной, одинокий носок под диваном в гостиной. Она выкидывала не вещи, а призраков.
Работа успокаивала. Когда большой черный пакет был заполнен и стоял у входной двери, Анна почувствовала первый намек на облегчение. Не радость. Не счастье. Просто конец немыслимого напряжения.
Она вернулась в свою комнату, но дверь уже не стала закрывать на ключ. Она просто прикрыла ее. Дом был снова ее. Пустой, раненый, но ее. И это было единственное, что у нее сейчас оставалось. Ей предстояло научиться в нем жить заново. Без иллюзий. Без слепого доверия. Но зато — без чужих чемоданов в прихожей.
Цена была заплачена. И счет был закрыт.