Катя произнесла «давай разведёмся» тем ровным, деловым тоном, каким когда-то говорила «передай соль». Игорь вздохнул с облегчением — наконец-то цивилизованный разговор без истерик. Он тут же подхватил идею о «взрослом» расставании: без грязи, с дружбой домами и общей заботой о детях. Катя лишь улыбнулась в ответ этой грустной улыбкой, которую он принял за покорность судьбе. Он не знал, что её рука в кармане сжимала ключи от новой квартиры, купленной на деньги от продажи их общей — сделки, которую она завершила ровно вчера. Война была закончена ещё до того, как он согласился на перемирие.
Тучи над городом были плоскими и низкими, как потолок в старой хрущевке. Дождь вот-вот должен был начаться, но тянул, как Катя с Игорем тянули этот разговор уже полгода. Полгода взаимного молчания за ужином, шелеста страниц в одной постели и мысли, пущенной по кругу: «Я больше не могу. Но как?»
Он сидел напротив, вертел в пальцах её любимую чашку с котятами. Ту самую, что купили на распродаже в Икее, когда Степа ещё ползал по полу, а Маша росла у неё в животе. Катя смотрела на его пальцы, привычные, знакомые до боли, и думала не о них. Она думала о другой чашке. Фарфоровой, тонкой, с золотым ободком. Та разбилась пять лет назад во время их последней Большой Ссоры. Тогда Игорь сказал: «Ты сходишь с ума из-за всякой ерунды». А ерундой оказалась распечатка СМС, случайно выпавшая из его кармана куртки.
— Давай разведёмся, — сказала Катя. Голос звучал ровно, как отлаженный механизм. Не в первый раз. Но впервые так — не как вопрос или ультиматум, а как техническое предложение.
Он поднял на неё глаза.Усталые, с синевой под веками. Как у неё в зеркале.
—По-взрослому? — уточнил он, и в уголке его рта дрогнула знакомая прожилка. Она когда-то думала, что это от смущения. Теперь знала — это нервный тик, когда он ловит себя на неправде. — Без криков, разделения книг и дележа друзей?
—Без грязи, — кивнула она. Грязи было предостаточно. Она просто научилась её не показывать. — Без ссор. Мы оба ещё имеем шанс на… новую партию. Мне тридцать семь, тебе сорок два. Не конец света.
—Логично, — Игорь отпил глоток остывшего чая, поморщился. Она всегда заваривала слишком крепко. Он всегда морщился. Ритуал. — Тогда… будем дружить домами. Нам ещё детей женить. Машу и Степку. Давать им путевку в жизнь.
«Путевку в жизнь». Фраза прозвучала как эхо. Так говорила его мать, Алла Викторовна, три года назад, когда уговаривала Катю «потерпеть» и «не рулить лодку» после истории с его ассистенткой. «Дети, Катюша, им нужна путевка в жизнь, а не разведённые родители-эгоисты». Игорь тогда молчал, глядя в окно. А Катя терпела. И копила.
Она смотрела на него, и в её глазах, за фасадом усталости, мелькнуло что-то твёрдое и ледяное. Не ненависть. Ненависть — это жар. Это чувство. В ней сейчас царила совершенная пустота после долгого эмоционального голода. И остался только холодный, чистый расчёт.
—Путевку, — повторила она, как эхо. — Хорошее, тёплое слово. Да. Будем приходить на дни рождения, хвалить салаты друг друга. Чтобы они видели, как это — цивилизованно.
Они обсудили всё, как рачительные соседи. Кто заберёт библиотеку (ему, он всё равно не читал эти книги), как сообщат родителям (он возьмёт на себя его мать, она — своих). Игорь даже попытался пошутить: сказал, что самое сложное — привыкнуть, что она не будет ворчать на его разбросанные носки.
—Да, — согласилась Катя, не улыбаясь. — И мне привыкнуть, что не надо будет проверять, нет ли в карманах твоих джинсов… посторонних чеков. Всё к лучшему.
Он замер на секунду, затем кивнул, будто не расслышав намёка, и протянул руку для завершающего, делового рукопожатия.
Катя взяла её.Её пальцы были сухими и прохладными. Рука не дрогнула. Она много тренировалась, представляя этот момент.
—Договорились, — сказала она.
Из коридора донёсся короткий, оборванный вдох. Маша. Катя мельком глянула на приоткрытую дверь, но быстро вернула взгляд на Игоря. Пусть слышит. Пусть учится. Её дочь должна понять, что тирания бывает не только громкой. Она бывает тихой, вежливой и притворяется взрослым решением.
— Значит, так, — Игорь потянулся за пачкой сигарет, хотя бросал, когда Маша заболела астмой. Старые привычки вылезали, как тараканы, в минуты стресса. — Я пока поживу у Сергея. А ты… оставайся тут, с детьми. Пока не найдёшь что-то.
—Не беспокойся, — голос Кати звучал ровно, почти успокаивающе. Он думал, что заботится о ней. Как всегда. Он был великодушным победителем в играх, которые сам же и затевал. — Я уже кое-что присмотрела.
Он кивнул, глядя в окно на начавшийся наконец дождь. В комнате повисла тишина. Катя думала не о будущем, а о прошлом. О том, как три месяца назад, найдя в старом чемодане ту самую доверенность, она не почувствовала гнева. Она почувствовала ключ. Осязаемый, юридический ключ от клетки. И решила: если уж выходить, то захлопнув дверь с другой стороны. Навсегда.
— Ладно, — Игорь резко поднялся. — Пойду, соберу пока самое необходимое.
—Хорошо, — Катя не стала вставать. Она сидела, обхватив чашку с котиками, и смотрела, как он уходит. Её сердце билось ровно. Последние полгода она жила в состоянии перманентной тихой паники. А сейчас, на пороге самого страшного, наступило странное, ледяное спокойствие.
Через минуту раздался его голос, сдавленный:
—Кать… А где мои документы? Паспорт, права?
—Посмотри внимательней, — отозвалась она, не повышая тона. — Должны быть.
Он вышел. Лицо было бледным, как бумага. В руках он сжимал не только паспорт, но и плотный синий конверт с логотипом агентства недвижимости. Он лежал поверх аккуратно сложенных рубашек, как похоронная урна на алтаре.
—Это что? — спросил он глухо.
Катя медленно обернулась.
—Это, Игорь, наша с тобой новая реальность. Квартира продана. Покупатель — коллега моей сестры-риэлтора. Очень торопился, дал на пятнадцать процентов выше рынка. Мы с детьми въезжаем в новостройку через две недели.
Он стоял, не в силах пошевелиться. Дождь стучал в стекло, пытаясь достучаться.
—Ты… продала. Без меня.
—По доверенности, — поправила она всё тем же ровным тоном. — Ты же сам её на меня оформил, когда уезжал в ту командировку. Помнишь, к ассистентке в Питер? «На всякий случай, чтобы платить по счетам». Я просто… использовала случай. Без грязи. Как и договаривались.
В её голосе не было злорадства. Была лишь усталая констатация факта, как у хирурга, сообщающего об ампутации. Она мстила не за одну измену. Она мстила за годы снисходительных улыбок, за его уверенность, что она «ничего не понимает в финансах», за его тайный счёт на Кипре, который он завёл после продажи гаража её покойного отца. «Инвестиции, Кать. Не лезь не в своё дело». Она не лезла. Она ждала. И изучала. И копила не только обиду, но и знания.
— Деньги пополам, — продолжила она. — За вычетом той суммы с кипрского счёта, которая по праву принадлежала мне. По совести. Хотя, какая уж тут совесть.
Он молчал. Все его красивые слова о взрослости и дружбе повисли в воздухе беспомощным, жалким хламом. Он был не побеждённым врагом. Он был разоблачённым фокусником, у которого отобрали все реквизиты.
Катя встала, подошла к окну, спиной к нему и к их общей жизни.
—Грузчики за моими вещами — завтра в девять. Твою часть денег получишь, когда я сниму их со счёта. Всё будет чисто и… по-взрослому.
Она обернулась. В её глазах он наконец увидел не усталую жену, а соперницу. Холодную, безжалостную и насквозь его знающую. Ту, которую он сам годами обучал искусству тихой войны, самим фактом своего превосходства и неверности.
—А насчёт «дружить домами»… — она слегка наклонила голову. — Я передумала. Думаю, Маше и Степу будет полезнее увидеть, что бывает, когда долго копят молчаливую ложь. Это, пожалуй, самая ценная часть любой «путевки».
Она взяла сумочку и вышла, не оглядываясь. Дверь осталась приоткрытой. За ней потянул сквозняк, холодный и решительный, смывая запах его одеколона и вчерашнего ужина.
Игорь стоял, сжимая конверт, из которого вывалилась фотография их дома с яркой надписью «ПРОДАНО». Он проиграл. Не в ссоре. В молчании. В той тихой войне, которую вёл, даже не подозревая, что противник уже давно взял в руки оружие.
А в коридоре Маша, прижавшись лбом к холодной стене, плакала беззвучно. Не из-за развода. А от осознания, что её мама, всегда такая тихая и уступчивая, оказалась самым сильным и самым страшным человеком, которого она знала. И этот урок нежности не предполагал.