Интеллигент как "лишний человек": почему он так важен для нашей культуры и политики?
Знаете, есть такая штука, которая постоянно всплывает в нашей истории. Вот, к примеру, середина XIX века. Умнейший на самом деле человек Петр Чаадаев пишет свои "Философические письма". И что? Его тут же объявляют сумасшедшим по приказу императора. Не за бунт какой-нибудь, а за мысли. За то, что он посмел сказать, что "Россия как бы оторвана от всего мира, она не принадлежит ни к Западу, ни к Востоку". Император Николай I даже лично приказал: "Каждое утро докладывать о здоровье господина Чаадаева". Вот вам и вся судьба думающего человека в России – лечить его от его же идей.
Ну это ладно, ранее уже рассматривали цензуру, но в этой истории вся суть того, кого мы называем "русской интеллигенцией". Причем зачастую их воспринимаем просто образованными люди, что неверно, это упрощение. Все же интеллигент – особый тип. Это человек, который потерял связь со своими корнями, но отчаянно ищет правду для этой самой страны. Дети дворян, получившие образование в Царскосельском лицее или где-нибудь в Европе, возвращались домой и упирались в стену. Стена – это крепостное право, глупое чиновничество, огромная пропасть между их умными разговорами о философии и тем, что творилось в русской деревне.
Отсюда и появилось то самое чувство вины. Чувство, что ты что-то должен. И ощущение себя "лишним". Вспомним того же Печорина у Лермонтова, Рудина у Тургенева, Бельтова у Герцена – это не просто выдуманные герои. Это прямо диагноз для той эпохи. Они могли круто рассуждать о судьбах мира, но были беспомощны в своей личной жизни и в делах страны. Их мысли были в будущем, а под ногами у них не было никакой опоры. Это состояние "без почвы", когда ты не с властью и не с народом, стало и проклятием, и источником огромной внутренней силы.
В этой статье мы посмотрим на этих "вечных странников" русской мысли. Как так вышло, что самые образованные и честные люди в стране в итоге сломали тот мир, который хотели спасти? Это какая-то наша особенность или просто так всегда бывает, когда общество очень резко меняет прошлое? Давайте разбираться. Возможно, история, которую мы знаем, была бы совсем другой, если бы не этот долгий, трудный и удивительный разрыв между тем, что думают, и тем, как живут.
Откуда всё пошло: разница между тем, что выучил, и тем, где живёшь
Давайте по-честному, кого мы вообще зовём русской интеллигенцией в том старом смысле? Это ж не только те, кто закончил университет. Это скорее про психологию. Представьте молодого дворянина из 1840-х. В детстве у него французские няньки и английские книжки. Потом, студенчество в Москве или Питере, где он читает умные книги, спорит о будущем человечества и пьёт шампанское. А потом он возвращается в своё родовое поместье и видит. Видит то, чего не замечал раньше: бесправие, бедность, рабство своих же крестьян.
Вот он – главный облом. Образование дало ему идеи: свобода, честь, развитие. А жизнь (если быть точнее крепостная империя) все эти идеи просто душила. Применить их было негде. Служить государству? Ну это значит поддерживать то, что ты уже внутри себя отверг. Уйти в свою личную жизнь? Это всё равно что предать свои же принципы. Так и получился этот самый "лишний человек", которого так здорово описали наши писатели.
Но была и вторая группа – разночинцы. Это дети священников, мелких чиновников, обедневших дворян. Они пробивались к знаниям через страдания, голод, унижения. Для них учёба была шансом подняться в обществе. Шансом, который, увы, часто застревал где-то посередине. Они получили доступ к миру идей, но реальных денег и положения у них не было. Их "беспочвенность" была двойной: они уже оторвались от своей среды, но и в элиту не попали. Эдакие пленники высокого образования в плохой действительности.
И вот тут рождается чувство исторического долга, а потом и вины. Интеллигент начинает чувствовать себя обязанным народу. Народу такому немного придуманному, идеальному, будто бы в нём скрыта какая-то высшая мудрость. Этот долг надо было отдать. Но как? Делать что-то законным путём было почти нереально. После восстания декабристов, система Николая I закрыла все пути для какой-либо общественной деятельности. Оставалось только поле идей. Так, кружки, споры в журналах, университетские беседы стали для интеллигенции и способом высказаться, и одновременно ловушкой.
Подумайте, ведь государство, создавая университеты для своих нужд, невольно вырастило своих критиков. Оно хотело получить верных инженеров и чиновников, а получило честных максималистов, которые оценивали Россию не по официальным правилам, а по идеалам. И первый же серьёзный разговор с этими идеалистами, например, дело петрашевцев, закончился казнью и каторгой.
Ну разве это не трагедия? Власть и думающие люди говорили на разных языках и жили в совсем разных мирах. И чем дальше, тем страшнее становилась цена этого непонимания.
Как менялись идеи: от разговоров в гостиных до "хождения в народ"
Когда не получается действовать, начинаешь ещё сильнее спорить о смысле этих действий. 1840-1850-е годы – это время больших разногласий в головах людей. Западники (Герцен, Белинский, Грановский) и славянофилы (Хомяков, Киреевские, Аксаков) сходились в одном, что Россия в их время была какой-то кривой и требовала изменений. Но где искать решение? Для западников ответ был очевиден: в европейском опыте, в науке, законе, гражданском обществе. Чаадаев, хоть и стоял отдельно, был тут пророком, мол, мы отстали, надо догонять, пусть это и тяжело, но необходимо.
Славянофилы же, вроде бы консерваторы, предложили очень хитрый ход. Они сказали, что наша сила не в том, чтобы кого-то догонять, а в том, чтобы вспомнить, кто мы есть. Что погубило Европу? Ум, своя выгода, раскол церкви. А что спасёт Россию? Единение, община, православие в его чистом виде. Их "почва" была не обычной крестьянской жизнью, а придуманным идеальным мифом. Но этот миф стал мощным инструментом для самопознания. Здесь забавно, что и те, и другие оставались "без почвы": западники жили мечтой о Европе, которой в России никогда не было, а славянофилы – мечтой о допетровской Руси, которой тоже уже не было.
Крымская война (1853-1856) стала как холодный душ. Поражение показало, что меняться надо прямо сейчас и по-крупному. Началась "оттепель" при Александре II. И тут интеллигенция, особенно молодая, разночинная, решила, что хватит слов, пора действовать. Так появилось народничество. Логика была простая и очень горячая: долг перед народом можно отдать, только слившись с ним. Бедные крестьяне – это носители социалистического идеала (тут вспомнилась славянофильская вера в общину!). Надо только разбудить в них осознанность.
И летом 1874 года тысячи идеалистов, студентов, девушек из хороших семей, отправились "в народ". И что? Крестьяне, видя этих странных "баричей", которые говорили на непонятном языке про "социализм" и "борьбу", чаще всего сдавали их полиции. Это был огромный, печальный провал. "Хождение" продолжалось всего несколько месяцев, тысячи людей арестовали.
Вот где "беспочвенность" показала себя в полной мере. Интеллигент, воспитанный на книгах, не понимал, как думает крестьянин, его практичности, его глубокого консерватизма. Народ не принял своих спасителей. И тогда отчаяние заставило часть народников пойти на страшное: если народ не готов к мирному убеждению, его надо разбудить чем-то громким – террором. Так появилась "Народная воля".
Их максимализм, выросший из того же чувства вины и долга, теперь требовал крови. Цель оправдывает средства? Для них – да. И 1 марта 1881 года бомба, брошенная народовольцем, убила не только императора Александра II, но и последние надежды на нормальный разговор между властью и думающим обществом. Реформы свернули, началась реакция. А интеллигенция, попробовавшая насилие, уже не могла остановиться.
Марксизм как "научное" спасение от "беспочвенности"
После того, как народничество провалилось, среди интеллигенции наступила жуткая депрессия. Что делать, если народ не хочет своего счастья? Куда девать всю эту энергию долга? И тут, словно спасательный круг, как раз вовремя, в Россию пришёл марксизм. Конечно, не сразу. Первые переводы "Капитала" появились ещё в 1872-м, но именно в 1890-х учение Карла Маркса стало для русской интеллигенции прямо открытием.
Почему? Ответ в самой сути нашей "беспочвенности". Марксизм давал сразу всё, чего так не хватало мечущимся душам.
- Чувство исторической правоты. Это же не просто идея, это "научная теория"! Она доказывала, что крах капитализма и победа социализма – это не просто хорошие пожелания, а то, что неизбежно случится. Интеллигент из человека, который мучится виной перед народом, превращался в передовой отряд прогресса, в сознательного представителя интересов рабочих. Такая благородная роль!
- Чёткий план действий. Больше не нужно ходить к неграмотным крестьянам с непонятными речами. Нужно идти к заводским рабочим – классу, который по всем правилам истории прогрессивен. Задача –организовывать, доносить до масс "сознательность". Это была ясная, почти готовая инструкция.
- Замена религиозной веры. Марксизм с его полной картиной мира, верой в светлое будущее и чётким делением на добро (пролетариат) и зло (буржуазия) идеально лёг на религиозный, максималистский характер русской души. Как говорил философ Николай Бердяев, большевизм во многом был светской религией для интеллигенции, которая хоть и потеряла веру в Бога, но не утратила потребности верить и жертвовать собой.
Но тут скрывается главное противоречие. Марксизм был придуман для промышленной, городской Европы с кучей рабочих. А Россия конца XIX века ещё оставалась крестьянской страной. По данным переписи 1897 года, из 125 миллионов человек только около 2,5 миллиона были фабрично-заводскими рабочими. Просто вдумайтесь в эти цифры! Теория, рассчитанная на большинство, в России должна была опираться на крошечное меньшинство. Это не смутило наших марксистов, особенно тех, кто был более радикален, во главе с Лениным. Он очень ловко переделал учение под российские условия. Если нет большого пролетариата, нужна "партия нового типа" – небольшая, дисциплинированная, состоящая из профессиональных революционеров (всё той же интеллигенции и полуинтеллигенции). И эта партия станет "авангардом", который поведёт за собой и рабочих, и крестьян.
Получается, марксизм не поборол "беспочвенность", а просто придал ей новую, более опасную форму. Интеллигент теперь чувствовал себя не только носителем идеи, а почти солдатом и командиром "железного отряда" истории, двигающегося по рельсам научного закона. Это убирало все моральные колебания. Всё, что помогает революции, – хорошо. Всё, что мешает, – плохо. Хитрость, уступки? Нет, только борьба без всяких компромиссов. Эта идейная броня сделала новое поколение революционеров куда более жёстким и целеустремлённым, чем мечтательные народники. Они были готовы не только жертвовать собой, но и без всяких сомнений жертвовать другими.
Их роль в катастрофе: разрушили, но не построили
Давайте зададим себе главный вопрос: почему в России рухнула монархия, а потом и вся страна в 1917 году? Причин, конечно, полно: война, кризис денег, плохое управление. Но был ещё и вакуум в идеях, который с такой страшной неизбежностью заполнила радикальная интеллигенция. Её давняя отчуждённость от власти сыграла здесь очень важную роль.
Представьте февраль 1917-го. Царь ушёл, власть просто валялась на улице. Кто её подобрал? Временное правительство. А кто в него вошёл? Юристы, профессора, журналисты – цвет либеральной и умеренно-социалистической интеллигенции. Казалось бы, вот он, шанс! Момент, когда можно воплотить мечты о парламенте, свободах, реформах. Но что мы видим? Постоянные дискуссии, половинчатые решения, уступки. Продолжение ненавистной войны "до победного конца". Неуверенность в решении земельного вопроса, между прочим самого важного для страны. Правительство князя Львова, а затем Керенского, оказалось в той же ловушке "беспочвенности". Все они прекрасно говорили о целях, но были парализованы, когда доходило до жёстких, непопулярных, но нужных решений в условиях хаоса. Они боялись брать на себя ответственность за диктатуру, даже временную, для наведения порядка.
А что большевики? Они, эти непримиримые марксисты-радикалы, не сомневались ни в чём. Их теория не только разрешала диктатуру, но и требовала её. Ленин, этот гениальный стратег, который чувствовал момент лучше любого политтехнолога, предложил простые и понятные лозунги: "Мир – народам!", "Земля – крестьянам!", "Фабрики – рабочим!", "Вся власть – Советам!". Он понял то, чего не поняли либералы: во время всеобщего развала народ хочет не красивых слов, а порядка, мира и еды. И он готов отдать власть тому, кто пообещает это твёрже всех.
Октябрь 1917-го стал не просто переворотом. Это был триумф интеллектуального максимализма над политической практичностью. Интеллигенция, которая веками мечтала переделать Россию, наконец получила для этого полную власть. Но вот в чём трагедия. Построение "нового мира" по научному плану требовало не критиков и философов, а людей, которые беспрекословно выполняют приказы. Той самой "беспочвенной", вечно сомневающейся, много размышляющей интеллигенции в этом мире места не было. Она была нужна как союзник в уничтожении старого, но становилась опасным грузом при строительстве нового.
Уже в первые годы советской власти многие бывшие идеалисты с ужасом поняли это. Философы, которых отправили на известных "философских пароходах" в 1922 году – это символический жест. Государство, родившееся из их утопических мечтаний, теперь избавлялось от самой мысли, от самой возможности думать иначе. Проклятие "беспочвенности" настигло своих создателей: они разрушили основу традиционной России, но создать живую, естественную основу для свободной мысли так и не смогли. Их детищем стал жёсткий, идеологический режим, где место "лишнего человека" занял винтик государственной машины. И в этом вся глубина исторической шутки и трагедии.
Цена утопии. Дорогая победа "вечных странников"
Итак, что у нас в сухом, так сказать, и кровавом остатке? Русская интеллигенция, появившаяся из-за жуткого разрыва между устаревшим обществом и передовыми мыслями, сделала, наверное, самое парадоксальное в истории. Страдая от того, что у неё "нет почвы", она в итоге вырвала с корнем эту самую "почву" – Российскую империю. Её метания от религиозной исповеди до научного социализма, от скромных "хождений в народ" до безжалостного террора и ленинской партии нового типа – это драма огромной духовной энергии, которой некуда было деться в тесных рамках официальной России.
Но тут и главная трагедия. Победив в 1917 году, радикалы из этой интеллигенции (большевики-марксисты) начали строить мир, который для самой интеллигенции как для свободного, критически мыслящего сословия уже не годился. Утопия, родившаяся в гостиных и тайных кружках, на деле обернулась диктатурой, где не было места для сомнений. Вот ирония судьбы: "беспочвенные" создатели нового мира первыми же и стали его жертвами. Философские пароходы 1922 года – это яркий символ: государство, которое они создали, избавилось от них, как от ненужного мусора. По некоторым данным, к концу 1920-х годов из страны уехало или было убито до 80% интеллектуальной элиты того времени.
Был ли другой путь? Этот вопрос всегда будет нас мучить. Могла ли Россия, как Япония или Германия, выбрать путь постепенных реформ, не допуская такого социального взрыва? В теории – да. Но для этого нужна была гибкость власти и умеренность оппозиции. Ни того, ни другого в достаточной степени не было. Власть медлила с реформами и душила любую законную критику, а интеллигенция, воспитанная на максимализме и готовности к жертвам, не хотела ждать и идти на уступки. Это был классический случай, когда в котле нарастает давление, а предохранительного клапана нет.
Так был ли этот путь нашей уникальной судьбой? Отчасти да. Глубина разрыва между "верхами" и "низами", между культурой и народом, породила очень интенсивное явление, которого не было на Западе. Но и нет. Любая страна, которая тяжело и с опозданием переходит от старого к новому, рискует получить своих "беспочвенных" романтиков, готовых сжечь прошлое ради светлого будущего. Разница только в масштабах и последствиях.
Русская интеллигенция оставила нам огромное культурное наследие и страшный исторический урок: мир, построенный на полном отрицании и социальной мести, всегда съедает своих создателей. Её драма – это вечное напоминание о том, что между идеалами и реальностью лежит пропасть, и моста через неё может не быть. А что думаете вы? Могла ли "беспочвенность" стать чем-то созидательным, или она была обречена на разрушение?
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора"!
Также на канале можете ознакомиться с другими статьями, которые вам могут быть интересны: