Квартира больше не пахла домом. В воздухе висели чужие запахи: пережаренного масла, крепкого мужского дезодоранта и какого-то старого, застоявшегося духа. Вика, прижав к груди спящую четырехмесячную Софию, осторожно пробиралась из детской на кухню, стараясь не задеть разбросанные по узкому коридору коробки и сумки. Эти коробки стояли здесь уже месяц. «Временная помощь» затянулась на неопределенный срок.
В гостиной, на ее диване, полулежал Антон, двадцатилетний брат Алексея. Он увлеченно бил по геймпаду, не отрывая взгляда от огромного телевизора, купленного Викой и Алексеем на первую зарплату. На полу у его ног валялись фантики, пустая банка из-под газировки и тарелка с засохшими макаронами.
— Антон, ну убери хоть за собой, — тихо, чтобы не разбудить дочку, сказала Вика.
—Успею. Не гони волну, — буркнул он, даже не повернув головы.
На кухне царила Людмила Петровна. Свекровь. Она с видом полновластной хозяйки переставляла банки в шкафчике, громко причмокивая.
—Никакого порядка у вас, Виктория. Крупа с мукой в разных углах, специи раскиданы. Как вы вообще жили?
—Мы жили удобно, — сквозь зубы произнесла Вика, пытаясь одной рукой налить себе воды. — Людмила Петровна, вы не видели мою голубую блузку, на лямках? Я вчера ее на балкон вывесила.
—Блузку? — Свекровь обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то хищное. — А, эту обтягивающую? Да я Кате ее отдала. Сестре младшей. Ей как раз к свиданию. А тебе она уже впору не будет, фигура после родов не та, себя надо жалеть, не утягивать.
В ушах у Вики зазвенело. Та блузка была дорогой, подарком от подруги, она в нее еще не влезла, но очень ждала момента. И эта женщина просто взяла и отдала!
—Как… отдала? — выдавила она. — Это же моя вещь. Вы не могли спросить?
—Что тут спрашивать? — свекровь широко улыбнулась, демонстрируя полное непонимание проблемы. — У нас в семье всегда все общее было. Катя обрадуется, тебе польза — место в шкафу освободится. Иди уж, ребенка-то разбудишь со своими выяснениями.
Вика отступила в коридор, чувствуя, как дрожат руки. Она зашла в спальню. Алексей сидел за ноутбуком, уставясь в экран с объявлениями о работе. Видно было, что он не ищет, а просто прячется.
—Лекс, ты слышал?
—Слышал, — он не поднял глаз. — Мама просто хотела сделать хорошо. Не надо драматизировать.
—Сделать хорошо? Она украла мою вещь! Они уже месяц живут тут, Антон ничего не делает, твоя мама командует парадом, как будто это ее дом! Когда это кончится?
—Они помогают с Соней! — повысил голос Алексей. — Мне сейчас тяжело, я работу ищу, ты одна не потянешь. Нам нужна помощь.
—Это не помощь, Алеша. Это оккупация. Они не помогают, они занимают пространство. Они меняют мой дом, не спрашивая. И уже забирают мои вещи. Что дальше?
—Ты преувеличиваешь, — он наконец посмотрел на нее, и в его взгляде она увидела усталость, растерянность и… слабость. — Перетерпи. Мама скоро уедет.
В этот момент дверь в спальню распахнулась. На пороге стояла Людмила Петровна, руки в бока.
—Что это вы тут шепчетесь? Семейные советы без старших устраиваете? Алексей, иди ужинать разогревай, я с внучкой посижу. А ты, Вика, сходи в магазин, молока нет. Да картошки захвати, мешок. На всех готовить буду.
Вика, не выпуская дочь из рук, посмотрела на мужа. Он избегал ее взгляда, покорно поднялся с кровати и поплелся на кухню. В его спине читалась привычная покорность.
— Людмила Петровна, — голос Вики прозвучал неожиданно твердо даже для нее самой. — Вы не будете раздавать мои вещи. И не будете указывать, что мне делать в моем доме.
Свекровь замерла на секунду,оценивающе ее оглядела.
—Ой, какая вредная выросла. Дом, говоришь? — Она усмехнулась. — Дом там, где семья. А семья — это мы. Так что привыкай, невестка. Обживемся.
Она развернулась и ушла, оставив за собой шлейф победного аромата духов. Вика осталась стоять посреди спальни, прижимая к себе дочь. За стеной доносился грохот игры Антона. С кухни — голос свекрови, командующий Алексею, как правильно разогревать суп.
Она закрыла глаза. Это был не просто беспорядок. Это было системное уничтожение ее мира, ее правил, ее права на собственный угол. И она поняла, что ждать, пока «они уедут», бесполезно. Они обустраивались навсегда. А муж, ее главная надежда и опора, превратился в тень, в послушного сына, боящегося слова матери.
Тихий гнев, холодный и тяжелый, начал подниматься со дна ее души, вытесняя отчаяние. Но говорить что-то сейчас, в одиночку, было бессмысленно. Нужен был план. Нужна была железная причина. И она знала, что эта причина уже маячила на горизонте. Скоро они потребуют больше, чем просто еду и кров. Они потребуют права. И тогда начнется настоящая война.
А пока она медленно выдохнула, открыла глаза и пошла на кухню — не за картошкой, а чтобы забрать своего мужа из-под материнского крыла. Хотя бы попытаться. Она встретила его взгляд над кастрюлей. В его глазах было извинение. И бессилие.
— Мам, может, хватит? — тихо, почти неслышно, сказал он, глядя на кипящий суп. — Блузку-то вернуть надо.
В ответ грохнула крышка кастрюли, которую Людмила Петровна поставила на стол с такой силой, что София на руках у Вики вздрогнула и заплакала.
— Что-что, сынок? — голос свекрови стал опасным и тихим. — Ты это мне?
Тишина после хлопка дверцей духовки длилась ровно до вечера следующего дня. Воскресенье. Людмила Петровна объявила, что семья должна «обсудить ситуацию», и пригласила свою сестру, тетю Тамару. Та жила в соседнем районе и, как Вика успела понять, была главной идеологом и подстрекательницей свекрови. Появление Тамары в их квартире, уже и так переполненной, было актом вторжения высшего порядка. Она вошла, как ревизор, окинула взглядом гостиную, тяжело вздохнула и без приглашения заняла лучшее кресло.
В воздухе пахло пирогами, которые наспех напекла Людмила Петровна для создания видимости идиллии, и напряженным молчанием. Вика сидела на краю стула, Алексея посадили напротив нее, как на скамье подсудимых. Между ними, за столом, восседали две женщины — Людмила Петровна и Тамара. Антон отсиживался в комнате, громкость приставки была убавлена, но по тому, как дверь была приоткрыта, Вика поняла — он слушает.
— Ну что, — начала Людмила Петровна, разливая чай по кружкам, будто это был не разговор, а ритуал. — Живем тут месяц. Помогаем. А в ответ — сцены, претензии. Непорядок, Алексей. Ты глава семьи, должен порядок наводить.
Алексей молча смотрел на свои руки, сложенные на столе. Вика видела, как напряглись его плечи.
— Я не устраивала сцен, — четко сказала Вика. — Я попросила не трогать мои вещи. И обозначила границы. Это мой дом.
—Ой, «мой дом», — передразнила тетя Тамара, причмокивая губами. — А кто в этом доме кормилец? А? Алексей, ты работу нашел?
—Нет еще, тетя, — пробормотал Алексей.
—То-то же. А на что жить-то будете? На наследство Викино? Так она его, поди, уже потратила на эту квартиру. Значит, вы сейчас все на ее шее сидите. На шее у ее покойной бабушки, прости Господи. И мы, родня, приехали помочь в трудную минуту, а нас тут за врагов считают.
Логика была чудовищной, но подана с такой уверенностью, что на секунду у Вики перехватило дыхание. Они не просто брали, они еще и вину за это возлагали на нее.
— Мы не на моей шее, — возразила Вика, чувствуя, как начинает терять почву под ногами. — У нас есть сбережения. Алексей найдет работу. А помощь — это когда спрашивают, нужна ли она. А не когда вселяются на месяц и начинают хозяйничать.
— Хозяйничать! — всплеснула руками Людмила Петровна. — Я за вас готовлю, убираю, с ребенком помогаю! Это называется хозяйничать? Это называется родственная забота! А вы, Виктория, просто неблагодарная. И не уважаешь ты нашу семью, ее устои. У нас все всегда было общее. Кто может — помогает. Вот мы и помогаем. А тебе гордыня мешает принять эту помощь.
— Мама, — тихо начал Алексей, не поднимая головы. — Может, действительно, стоит как-то… договариваться. Не брать вещи Вики без спроса…
— Что? — Голос Людмила Петровны взвизгнул. — Сынок, ты меня в воровстве обвиняешь? Из-за какой-то тряпки? Да я тебя на этих тряпках, голодного, растила! И вот до чего дожила — родной сын против матери из-за жены идет!
Она приложила руку к сердцу, изображая сердечный приступ. Тетя Тамара одобрительно закивала.
— Вот видите, Алексей, до чего доводит? Мать на нервах. А всему причина — нежелание жить одной семьей. Мы же не чужие. Мы — твоя кровь. И у нас тоже есть потребности. Вот Антону, к примеру, в институт тут поступать. Хороший вуз. А чтобы закрепиться в городе, регистрация нужна. Прописка. Где ему прописываться, как не у родного брата? В этой хорошей квартире.
Вот он — главный удар. Вика почувствовала, как земля уходит из-под ног окончательно. Они не просто поживут. Они хотят вписаться в ее собственность. Сделать ее своим плацдармом.
— Нет, — вырвалось у нее. — Вы не можете просто так прописать здесь человека. Это моя квартира.
—Твоя, твоя, — нетерпеливо отмахнулась Тамара. — Мы же не отнимаем. Пропишется брат мужа — обычное дело. Он же не претендует на твои комнаты. Место в паспорте только займет. А вы, — она перевела взгляд на Алексея, — раз уж пользуетесь этим жильем, то должны и родне помочь. Это справедливо. Иначе вы просто эгоисты. Пользуетесь добром бабушки, а поделиться с семьей не хотите.
Алексей поднял наконец голову. Его лицо было серым, изможденным.
—Мама, тетя… Это серьезно. Прописка — это не просто штамп. Это могут быть потом проблемы…
—Какие проблемы у семьи? — назидательно перебила Людмила Петровна. — Ты что, брату родному отказать хочешь? В будущее ему? Ты же старший, ты должен помогать! А то сидишь без работы, жена командует, а о семье думать разучился. Мы тебя не так воспитывали.
Манипуляция была грубой, но на Алексея она действовала безотказно. Видела, как он внутренне съеживается под грузом этих «должен» и «не так воспитывали». Его бунт, начавшийся вчера слабым «может, хватит?», был полностью подавлен. Он отступил.
— Я не знаю… — прошептал он. — Надо подумать…
—Думай, — резко сказала Людмила Петровна. — Но правильно думай. Семьей. А то нам тут, видно, и места нет. Можем и уехать. И все, больше никакой помощи. Оставайтесь в своем эгоизме. Посмотрим, как вы справитесь.
Это была ловушка. Если они уедут — Вика станет виноватой в развале семьи и лишении мужа поддержки. Если останутся — будут диктовать условия дальше, вплоть до прописки. Алексей был загнан в угол.
Совет закончился. Тамара, довольная, ушла. Людмила Петровна, бросив на них обоих уничтожающий взгляд, удалилась в гостиную, к телевизору. Антон снова прибавил громкость приставке.
Вика и Алексей остались на кухне среди грязной посуды и недоеденных пирогов. Воздух был густым от непроговоренного.
— Ты слышал, что они сказали? — тихо спросила Вика. — Они хотят прописать Антона. Здесь. Ты понимаешь, что это значит?
—Они просто боятся за него… — устало протер Алексей лицо ладонями. — И мама права в чем-то… мы сейчас не в положении…
—В каком положении? В положении хозяев своего дома! Мы не просим у них денег! Они живут за наш счет! А теперь хотят узаконить свое присутствие через прописку! Лекс, очнись! Это не помощь, это захват!
—Не кричи, — он поморщился. — Я не знаю, что делать. Они — моя семья. Я не могу их просто выгнать на улицу.
—А они могут нас выгнать из собственной жизни? Ты видел, как они на тебя давят? Твоя мать играет на чувстве виности, а тетка строчит теории о нашей «задолженности» перед ними! Это больные люди, Алеша!
—Они не больные, они… другие. У них такие ценности. Родня — это главное.
—Родня, которая вытирает об тебя ноги. Прекрасно.
Вика встала и вышла из кухни. Разговаривать было бесполезно. Он сломлен. Ее последняя опора рассыпалась в прах. Она зашла в ванную, закрылась на ключ, села на крышку унитаза и, наконец, позволила себе тихо, в полотенце, разрыдаться от бессилия и ярости.
А вечером, укладывая Софию, она услышала за тонкой стенкой приглушенный, но отчетливый голос свекрови. Та, видимо, разговаривала с кем-то по телефону в своей временной «комнате» — зале, где она спала на раскладушке.
— …ничего, ничего, она у нас еще поплачет. Одна, а нас тут много. Переживет. Кому она такая, с грудным ребенком и ипотечником-мужем, нужна-то? Сама скоро сдастся… Главное — Алешу держать в узде. Он мягкий, надавишь — согнется… Антошке прописаться надо, это ключевое. Потом уж…
Вика замерла, затаив дыхание. Ледяная волна прокатилась по ее спине. Это не было эмоцией или ссорой. Это был холодный, расчетливый план. Они не просто пользовались ситуацией. Они ее создавали. И рассчитывали на победу, на ее капитуляцию.
Она медленно выдохнула, вытерла последние слезы. Страх и отчаяние стали отступать, их место начал заполнять тот самый холодный, расчетливый гнев. Теперь это была не семейная ссора. Это была война. И у нее, Вики, не было союзников в собственном доме. Значит, их нужно было искать снаружи. Она открыла на телефоне браузер и в поисковой строке медленно, с паузами, начала набирать: «Выписать человека из квартиры, если он не собственник…»
Ночь Вика провела в лихорадочных поисках. Грудная Соня, просыпаясь, находила мать не сонной и уставшей, а сосредоточенной, с горящими глазами, уставившейся в синий свет экрана. Форум следовал за форумом, статья за статьей. Информация была противоречивой: от советов «залить дверь монтажной пеной» до рекомендаций немедленно вызывать полицию. Но в этом хаосе начали проступать контуры. Ключевые слова: «единоличная собственность», «препятствие в пользовании», «не являющийся членом семьи», «судебный порядок выселения».
Утром, под предлогом визита к педиатру с Софией, Вика отправилась не в поликлинику, а в юридическую консультацию, расположенную в типовом бизнес-центре. Ожидание в стеклянном холле казалось вечностью. Она боялась, что ее проблема покажется юристу пустяковой, бытовой склокой, недостойной внимания.
Юрист, женщина лет пятидесяти с усталым, но проницательным взглядом, представилась Маргаритой Петровной. Она молча слушала, делая краткие заметки, пока Вика, сбивчиво и с дрожью в голосе, излагала историю: квартира от бабушки, нагрянувшая родня мужа, требования, давление, украденная блузка как символ всего.
— Давайте по порядку, — сказала Маргарита Петровна, отложив ручку. — Свидетельство о праве собственности у вас на руках? Квартира только на вас?
—Да. Я единственный собственник.
—Хорошо. Ваш муж прописан там?
—Прописан. Это его единственное место жительства.
—А его мать и брат — нет?
—Нет. Они прописаны в другом городе, в области.
—Идеальная ситуация с юридической точки зрения, — заметила юрист, и в ее глазах мелькнула тень чего-то, похожего на облегчение. — Они не имеют права пользования вашим жилым помещением. Никакого. Вы не вселяли их официально, не заключали договор найма. Они — гости, которые злоупотребляют вашим гостеприимством. Или, точнее, вторженцы.
Слово «вторженцы», произнесенное спокойным, казенным тоном, придало истории новый, серьезный статус.
—Но они говорят о помощи, о семье…
—Это эмоции. Нас интересует право. По закону, вы как собственник вправе требовать устранения всяких нарушений вашего права, даже если эти нарушения не связаны с лишением владения. Их присутствие против вашей воли — нарушение. Вы можете требовать их выселения.
—А если они откажутся? Если начнут скандалить, плакать?
—Тогда — в суд. Исковое заявление об устранении препятствий в пользовании жилым помещением и выселении. Основание: они не являются членами вашей семьи, вселены были временно и теперь отказываются освободить жилплощадь. Создают невозможные условия для проживания вас и вашего ребенка. Шум, ссоры, нарушение покоя — все это нужно фиксировать.
Маргарита Петровна стала диктовать четкий план, и Вика, слушая, ощущала, как внутри нее растет нечто твердое, стальное.
—Первое: официальное письменное предупреждение. Вручите его под подпись или отправьте заказным письмом с уведомлением на их адрес прописки. В нем укажите, что вы как собственник требуете освободить квартиру в течение, скажем, семи дней. Без эмоций, только факты.
—Они не подпишут.
—Это неважно. Сам факт вручения или отправки будет доказательством в суде, что вы пытались решить вопрос досудебно. Второе: собирайте доказательства. Что именно?
—Фотографии? — неуверенно предположила Вика.
—Фотографии беспорядка, который они создают. Диктофонные записи скандалов — если это возможно без нарушения иных законов, в собственной квартире можно. Но лучше — свидетельские показания. Соседи слышат шум, конфликты? Кто-нибудь может подтвердить?
—Соседка снизу, тетя Валя, она уже жаловалась на топот и крики по вечерам.
—Отлично. Поговорите с ней, объясните ситуацию. Возможно, она согласится дать письменное показание или даже выступить в суде. Третье: фиксируйте факты порчи вашего имущества. Были такие?
—Пока нет… Но они не берегут ничего. Мою посуду, мою мебель…
—Если будет — фотографируйте. Также важно: они платят за что-нибудь? Коммунальные услуги, продукты?
—Нет. Ни копейки.
—И это тоже аргумент. Они не несут расходы по содержанию жилья. Четвертое и самое главное: не поддавайтесь на провокации. Не вступайте в драки, не оскорбляйте. Вы — сторона, защищающая свой законный интерес. Ведите себя максимально корректно. Ваша сила — в спокойствии и законе.
Вика кивала, запоминая.
—А что с пропиской? Они хотят прописать брата.
—Ни в коем случае. Прописка, то есть регистрация по месту жительства, даже не делающая его собственником, серьезно осложнит выселение. Придется доказывать через суд, что он прекратил право пользования. Это дольше и сложнее. Если они снова заведут об этом разговор, сразу четко говорите «нет». И записывайте, если угрожают или шантажируют этим.
На прощание Маргарита Петровна вручила Вике визитку и образец досудебной претензии.
—Составьте по этому образцу. И помните: закон на вашей стороне. Это ваш дом. И только вы решаете, кто в нем будет жить.
Выйдя на улицу, Вика сделала глубокий вдох. Воздух, который еще вчера казался спертым и враждебным, теперь пахнал свободой. Не легкой, не мгновенной, но достижимой. У нее был план. Оружие. Она не была больше беспомощной жертвой в углу своей же спальни.
По дороге домой она зашла в канцелярский магазин и купила самый простой, но внушительный конверт с маркой. Дома, дождавшись, когда все разойдутся по своим углам — Людмила Петровна на кухню, Антон в свою виртуальную реальность, а Алексей на балкон курить, — она села за стол, достала ноутбук и начала печатать.
«Людмиле Петровне и Антону. Претензия. Я, Виктория Сергеевна (девичья фамилия), являясь единственным собственником квартиры по адресу (полный адрес), в соответствии со статьей 304 Гражданского кодекса РФ, требую устранить нарушения моих прав…»
Каждое слово давалось с трудом. Руки дрожали. Но она продолжала. Она описала факты вселения без ее согласия, создания препятствий в пользовании имуществом, нарушения покоя. Требовала добровольно освободить жилое помещение в течение 7 (семи) дней с момента получения претензии. В противном случае, писала она, оставляла за собой право обратиться в суд с иском о выселении и взыскании судебных расходов.
Она распечатала два экземпляра. Один положила в купленный конверт. Второй — спрятала в свою сумку. Теперь нужно было найти союзника. Она вспомнила о соседке снизу, тете Вале, пенсионерке, которая не раз совала нос в их дела, но всегда с искренним, хотя и навязчивым, участием.
Спустившись с мирно спавшей в коляске Софией, Вика нажала на звонок. Дверь открыла пожилая женщина в халате.
—Викуша? Что случилось? Опять у тебя там караул?
—Тетя Валя, можно вас на минутку? Мне очень нужен совет.
—Заходи, родная, заходи.
Через полчаса, попив чаю на кухне у соседки, Вика, срываясь и плача, выложила всю историю. Тетя Валя слушала, качая головой и цокая языком.
—Ах, негодницы! Так я и думала! Не родня, а нахлебники! И Алеша-то твой, ясное дело, подкаблучник у мамаши. Так что же ты, милая, намерена?
—Выгнать их, тетя Валя. Законно. А для этого нужны свидетели. Вы же слышите, что у меня творится?
—Еще как слышу! Как начнут орать, у меня давление подскакивает! И этот Антон топает, как слон, в два часа ночи! Я тебе, милая, все как есть напишу. И в суде, если надо, скажу. Нельзя так с людьми. Молодая семья, ребенок… Да ты не плачь. Борись. Я с тобой.
Это была первая победа. Маленькая, но такая важная. У нее появился свидетель. Настоящий, живой человек, который был на ее стороне.
Вечером того же дня, когда все собрались на кухне для унылого ужина, Вика почувствовала, как ее сердце колотится. Но теперь это был не страх, а адреналин. Она смотрела, как Людмила Петровна ворчит на Алексея, что суп пересолен, как Антон чавкает, уткнувшись в телефон. Она видела не просто неприятных людей, а ответчиков по своему будущему иску. Каждая их грубость, каждое хамское замечание — это был еще один штрих в картине, которую она собиралась представить суду.
Она поймала взгляд мужа. В его глазах читался немой вопрос: «Что с тобой?» Она отвела взгляд. Еще не время. Сначала нужно сделать первый, самый трудный шаг. Завтра она отнесет это заказное письмо на почту. А вечером, возможно, вручит второй экземпляр лично. И тогда война из стадии холодной перейдет в открытую. Но теперь она была к ней готова. У нее за спиной был закон. И это меняло все.
Три дня прошли в тягучем, звенящем ожидании. Заказное письмо ушло в область, на адрес прописки свекрови. Вика отслеживала статус: «Письмо доставлено адресату». Реакции не последовало. Ни звонка, ни сообщения. Только атмосфера в квартире стала гуще, тяжелее. Людмила Петровна перестала делать вид, что помогает. Она теперь откровенно хозяйничала, напевая себе под нос, переставляя вещи с места на место с таким видом, будто наводила порядок на завоеванной территории. Антон стал еще наглее, открыто разбрасывая носки и пачки от чипсов прямо в гостиной. Алексей молчал, замыкался в себе, понимая, что назревает что-то неизбежное, но не в силах сделать выбор.
Вика решила не ждать. Если письмо проигнорировали — нужно действовать открыто. Она выбрала момент в субботу после обеда. Все были дома. Людмила Петровна мыла посуду, Антон, как всегда, играл, Алексей сидел на балконе, глядя в одну точку. Вика налила себе стакан воды, поставила его на стол с таким стуком, что все вздрогнули.
— У нас семейное собрание, — сказала она громко и четко. — Все, у кого нет дел, прошу на кухню. Сейчас.
Людмила Петровна медленно вытерла руки, брезгливо скривив губы.
—Опять драму закатывать будешь? Некогда мне.
—Это не драма. Это последнее предупреждение. Алексей, — позвала Вика.
Муж неуверенно вышел с балкона, его лицо было напряжено. Антон с неохотой приостановил игру, но из комнаты не вышел, лишь приоткрыл дверь, чтобы слышать.
Вика взяла со стола второй, чистый экземпляр досудебной претензии, который лежал у нее на виду уже два дня, как вызов. Она положила листок перед Людмилой Петровной.
— Это копия заказного письма, которое вы уже получили. Я как собственник квартиры официально требую, чтобы вы и ваш сын Антон освободили мою жилплощадь в течение семи дней. С сегодняшнего дня. В противном случае я буду вынуждена обратиться в суд с иском о вашем выселении.
Наступила мертвая тишина. Даже за стеной стихли звуки игры. Людмила Петровна медленно, с преувеличенным вниманием, взяла листок, надела очки, висевшие на груди, и начала читать. Лицо ее вначале выражало лишь презрительное любопытство, но по мере чтения оно стало меняться. Брови поползли вверх, губы сжались в тонкую белую ниточку, ноздри заходили ходуном. Она дочитала до конца, сняла очки и уставилась на Вику.
— Это… это что такое? — ее голос был тихим и шипящим.
—Это закон, — так же тихо ответила Вика. — Который вы нарушаете, находясь здесь против моей воли.
—Против твоей воли? — свекровь вдруг захохотала, но смех был фальшивым, злым. — Дети, вы слышите? Против ее воли! А моя воля? А воля моего сына? Алексей, ты это читал? Ты позволишь жене так разговаривать с твоей матерью?
Все взгляды устремились на Алексея. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и Вика видела, как по его виску бежит крупная капля пота.
—Мама… Я… Вика права, это ее квартира, — он произнес это с нечеловеческим усилием, глядя в пол.
—Что?! — крик Людмилы Петровны разорвал тишину. Она вскочила, опрокинув стул. — Ты что сказал, предатель? Кровную мать ради какой-то… Ты забыл, кто тебя вырастил, кто на последние гроши тебе одежду покупал? А она тебе мозги промыла! Квартира! Да вы тут дармоеды оба! Сидят на наследстве, а родную мать на порог!
Антон, наконец, вышел из комнаты, на лице написана тупая агрессия.
—Чего орете? Выгоняют нас, что ли?
—Выгоняют, сынок, выгоняют! — завопила свекровь, обращаясь уже не к Вике, а к аудитории, к сыновьям, к миру. — Нас, старую мать и младшего брата, на улицу! За то, что мы хотели помочь, семью сохранить!
—Я, блин, никуда не поеду, — нагло заявил Антон, уставившись на Вику. — Я тут привык. И пропишусь еще. Посмотрим, как ты меня выставишь.
В этот момент в Вике что-то щелкнуло. Весь страх, вся неуверенность испарились. Она видела перед собой не страшных монстров, а двух жалких, наглых людей, играющих в спектакле, главный зритель которого — ее муж. И она устала быть режиссером этого спектакля.
— Вы не пропишетесь здесь никогда, — сказала она Антону ледяным тоном. — Потому что я собственник. И моя подпись в паспортном столе нужна. А ее не будет. Никогда.
—А мы через суд докажем, что ты ненормальная! — переключилась на нее Людмила Петровна, тряся листком претензии перед ее лицом. — Ты ребенка в такой атмосфере растишь! Скандалистка! Мы опеку над внуком через суд заберем, будешь одна в своей драгоценной квартире сидеть!
И тут прорвало Алексея. Возможно, это была угроза забрать ребенка. Возможно, месяцы унижения и давления. Он резко шагнул вперед, вырвал листок из рук матери и скомкал его.
—Хватит! — закричал он так громко, что даже Вика вздрогнула. В его глазах стояла давно не виданная ярость. — Хватит, мама! Ты что несешь?! Какую опеку?! Это моя дочь! Моя жена! И эта квартира — ее! Вы живете тут как свиньи, ничего не делаете, только требуете! Вы Вику довели! Я молчал, потому что ты мать! Но дальше — нет!
Людмила Петровна остолбенела. Она видела его слабым, виноватым, но никогда — таким. Она отступила на шаг, и на ее лице впервые появилось нечто похожее на страх. Страх потерять контроль.
—Алеша… сынок… да ты с ума сошел…
—С ума сходят здесь от вас! — он тяжело дышал. — Вика права. У вас неделя. Собирайте вещи и уезжайте. И точка.
Это была его точка невозврата. Вика почувствовала, как сжимается сердце от боли и одновременно от дикого облегчения. Он встал на ее сторону. Наконец-то.
Но поражение только разожгло свекровь. Страх сменился лютой, неприкрытой злобой. Она выпрямилась, ее лицо исказила гримаса ненависти. Она медленно обвела взглядом Вику, потом Алексея.
—Ах так… — прошипела она. — Значит, так. Предали. Кровь родную продали за квадратные метры. Ну хорошо. Очень хорошо. Я вам, стервецы, такой суд устрою, что мало не покажется. Вы еще об этом пожалеете. Каждую ночь будете плакать. Я вам клянусь.
Она больше не кричала. Она изрекала. И в этой тихой, ядовитой клятве было страшнее, чем во всех предыдущих истериках. Она развернулась и, не глядя на них, гордо пошла в гостиную, хлопнув дверью в свою комнату-зал.
Антон, потерявший было наглость после вспышки брата, оправился.
—Ну вы и мудаки, — бросил он с глупой ухмылкой и скрылся в своей комнате, громко щелкнув замком.
В кухне остались Вика и Алексей. Он стоял, опустив голову, его плечи тряслись. Вика подошла, хотела прикоснуться, но он отстранился.
—Лекс…
—Не надо, — он протер лицо ладонями. — Я все сделал, как ты хотела. Я их предал. Ты довольна?
—Ты не их предал. Ты защитил свою семью. Нас. Соню. Меня.
—Они тоже моя семья! — выкрикнул он.
—Семья не ведет себя так. Семья не угрожает отобрать ребенка. Не пытается отнять дом.
Он не ответил. Прошел мимо нее и вышел на балкон, снова захлопнув дверь. Вика осталась одна посреди кухни, заваленной немытой посудой, подаренной свекровью. Но она не чувствовала одиночества. Она чувствовала пустоту после битвы и хрупкую, но настоящую победу. Фраза, которую она готовила в голове, так и не была произнесена вслух в этот момент. Но она знала, что главное уже случилось: союз был заключен. Пусть и ценой чудовищной боли ее мужа.
Вечером, когда в квартире воцарилась гробовая тишина, Вика зашла в комнату к спящей Софии, поправила одеяло и вышла, тихо закрыв дверь. Она прошла в гостиную, где из-за двери доносился приглушенный звук телевизора, и остановилась посредине. Глядя на эту дверь, за которой сидели двое людей, возненавидевших ее, она тихо, но очень четко произнесла в пустоту слова, которые стали названием этой войны:
— Забудьте про эту квартиру навсегда. Она принадлежит мне. И вам тут нечего делать.
Она сказала это не для них. Она сказала это для себя. Чтобы окончательно поверить. Теперь обратной дороги не было. Начиналась неделя отсрочки. А потом — суд.
Семь дней отсрочки, данные претензией, истекли. Ни Людмила Петровна, ни Антон не сделали ни малейшего движения, чтобы собрать вещи. Напротив, они замерли в состоянии зловещего, демонстративного бездействия. Они молчали, почти не выходили из своих комнат, но их молчание было громче любых криков. Оно говорило: «Попробуй сдвинуть нас с места». Алексей, совершив свой трудный выбор, теперь находился в состоянии глубокой депрессии. Он целыми днями мог молча смотреть в окно, почти не ел и односложно отвечал на вопросы. Вика понимала его муку — он хоронил старые отношения с матерью, и этот процесс был мучительным.
На восьмой день началась активная фаза войны.
Первым звоночком стал звонок от начальницы Вики, Елены Аркадьевны. Женщина была строгой, но справедливой, и Вика ценила ее.
—Вика, зайди ко мне, пожалуйста, на минутку, — голос начальницы в трубке звучал необычно сухо.
В кабинете Елена Аркадьевна,не предлагая сесть, отложила телефон.
—Ко мне поступил анонимный звонок. На мобильный. Женщина, не представившись, сообщила, что ты, цитирую, «находишься в глубокой депрессии, злоупотребляешь успокоительными, и это сказывается на качестве твоей работы, а также представляет угрозу для твоего малолетнего ребенка». Что это такое, Виктория?
Вика почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за спинку стула.
—Елена Аркадьевна… Это чушь. Полная. У меня дома сложная ситуация, конфликт с родственниками мужа, которые у меня живут. Они… они пытаются на меня давить. Очевидно, это их рук дело.
—Анонимные звонки — дело гнусное, — вздохнула начальница, и ее взгляд смягчился. — Я, в принципе, в это и не поверила. Твоя работа всегда была безупречной. Но, Вика, будь осторожна. Если они пошли на такой шаг, значит, играют по грязным правилам. Готова ли ты к этому?
Вика кивнула, с трудом сглатывая ком в горле. Она была готова, но от осознания, что свекровь дотянулась до ее работы, стало мерзко и страшно.
На следующий день, когда Вика была дома с Софией, раздался звонок в дверь. На пороге стояли две женщины — одна постарше, в строгом костюме, другая помоложе, с планшетом.
—Здравствуйте. Мы из органов опеки и попечительства. К вам поступила информация, требующая проверки. Можно войти?
Вику бросило в жар. Она машинально пропустила их внутрь. В этот момент из гостиной вышла Людмила Петровна с видом скорбной, измученной женщины.
—О, наконец-то! — воскликнула она, спеша навстречу гостям. — Спасибо, что приехали! Я так переживаю за внучку! У нас тут атмосфера ужасная, мать не справляется, с мужем ругаются, ребенок в вечном стрессе!
— Людмила Петровна, пожалуйста, не нужно, — холодно остановила ее Вика, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она повернулась к сотрудницам. — Проходите, пожалуйста. Я — мать ребенка, Виктория. Это моя дочь София. И это — свекровь, которая временно гостит у нас и, как видите, имеет свой взгляд на ситуацию.
Старшая сотрудница, представившаяся Надеждой Викторовной, внимательно осмотрелась. Ее взгляд скользнул по чистой, но загроможденной чужими вещами прихожей, уловил напряженную тишину в квартире.
—Мы осмотрим условия проживания ребенка, — деловито сказала она.
Они прошли в детскую. Комната была маленькой, но идеально чистой. Пеленальный столик с памперсами и присыпками, стерилизатор для бутылочек, коробка с игрушками, кроватка с чистыми постельными принадлежностями. София, разбуженная голосами, заплакала. Вика, на автомате, взяла ее на руки, проверила подгузник, успокоила ровным, привычным движением. Она делала это тысячи раз, и это было самое красноречивое доказательство ее состоятельности как матери.
Надежда Викторовна наблюдала молча. Она открыла холодильник на кухне — он был забит продуктами, на полке для детского питания стояли баночки с пюре, смесь. Она заглянула в ванную — там висели детские полотенца, стояла ванночка. Молодая сотрудница что-то отмечала в планшете.
— Жалоба касалась также психологической обстановки, — сказала Надежда Викторовна, возвращаясь в гостиную. — Конфликты, ссоры.
—Конфликты инициирует моя свекровь, которая отказывается покинуть мою квартиру, — четко сказала Вика. — Я уже подала в суд на выселение. У меня есть свидетели, соседи, которые могут подтвердить шум и скандалы, которые устраивают гости. Ребенка я стараюсь ограждать, мы с мужем и дочкой проводим время в спальне. Но, к сожалению, атмосфера действительно отравлена. Именно их присутствием.
Людмила Петровна попыталась вставить слово, но Надежда Викторовна остановила ее жестом.
—Мы видим, что условия для ребенка созданы удовлетворительные. Ребенок ухожен, сыт, обеспечен всем необходимым. Что касается конфликтов… — Она посмотрела на свекровь. — Ваше проживание здесь вызывает напряженность?
—Я помогаю! — выпалила та.
—Но вас просят освободить жилплощадь как собственника? Просят?
—Ну… да. Но…
—Тогда логично, что напряженность будет сохраняться, пока ситуация не разрешится, — резюмировала Надежда Викторовна. Она вынула визитку и протянула Вике. — Мы закроем проверку. Оснований для беспокойства в части ухода за ребенком не видим. Но если у вас есть вопросы или нужна консультация по правовым аспектам выселения, можете обращаться. И… — она понизила голос, уже на выходе, — сохраняйте спокойствие. Для дочки ваше состояние важнее всего.
Когда дверь закрылась, Людмила Петровна прошипела:
—Подхалимка! Купила всех! Ничего, это только начало!
Вика не ответила.Она стояла, прижимая к груди дочь, и чувствовала, как дрожь, сдерживаемая все время визита, наконец вырывается наружу. Она победила в этом раунде, но цена была — дикий стресс и осознание, что родной человек готов уничтожить ее жизнь, лишить ребенка.
На следующий день в подъезде, на двери их квартиры и на досках объявлений на первом этаже, появились распечатанные на листах А4 «обращения». Кривым шрифтом было написано: «Внимание! В квартире № ХХ проживает психически неадекватная женщина с грудным ребенком! Представляет опасность для окружающих! Просим жильцов быть бдительными!» Рядом был мелко набран номер телефона Вики.
Соседка тетя Валя, обнаружившая эти листовки, сорвала их все и принесла Вике.
—Держи, гадость эту. Я уже другим соседям объяснила, что это твоя свекровь-изуверка хулиганит. Все в курсе, не переживай.
Вика поблагодарила ее, взяла листовки и фотографию с ними, а также распечатку звонков с незнакомых номеров (которых в последние дни стало много), и отправилась к участковому.
Участковый, ленивый мужчина средних лет, поначалу отнесся к ее жалобе скептически.
—Семейные разборки… Сами разберитесь. Клевета? Ну, вы же не знаете, кто звонил и расклеивал. Может, это ваши личные недоброжелатели.
—У меня один недоброжелатель — свекровь, которая незаконно проживает в моей квартире и отказывается выезжать, — настаивала Вика. — Она угрожала мне судом и опекой. Сразу после этого начались звонки и эти листовки. У меня есть свидетель — соседка, которая видела, как утром рано из подъезда выходил Антон, брат мужа. Он вполне мог расклеить. Я хочу написать заявление. Хотя бы для того, чтобы это было зафиксировано. Вдруг они решат напакостить еще больше.
Участковый, нехотя, взял заявление. Его формулировки были расплывчатыми: «о фактах возможного нарушения общественного порядка и распространения непроверенной информации». Но это была еще одна бумага для будущего суда. Доказательство, что конфликт вышел за рамки квартиры.
Вечером, когда Алексей, наконец, заговорил, его слова были горькими.
—Я звонил матери. Просил остановиться. Говорил, что это безумие. Она сказала… — он замолчал, его голос сорвался. — Она сказала, что если не может жить в этой квартире, то сделает так, чтобы и нам тут жить было невмоготу. Чтобы мы сами ее продали и уехали. Или чтобы у тебя отобрали Соню, и ты сбежала. Она… она в своем уме? Это же мать!
В его глазах стояли слезы бессилия и ужаса. Вика села рядом, взяла его руку. Она не нашлась что сказать. Никакие слова не могли исцелить рану от осознания, что самый близкий человек превратился в монстра.
— Значит, мы не можем отступить, — тихо сказала она. — Ни на миллиметр. Иначе она уничтожит нас. Полностью. Ты понимаешь?
Алексей молча кивнул. Понимал ли он? Вика не была уверена. Но он больше не протестовал. Война, которую начала Людмила Петровна, добилась обратного эффекта — она окончательно сплотила Вику и Алексея против общего, внешнего врага. Но какой ценой? Ценой его душевного разрыва и ежедневного страха за безопасность своей семьи.
Вика легла спать, но сон не шел. Она прислушивалась к каждому шороху за стеной. Что они задумают завтра? Новый звонок на работу? Жалобу в полицию о якобы жестоком обращении с животными (у них не было даже кошки)? Она понимала, что грязные методы не закончатся. Это была тактика выматывания. И чтобы выиграть, ей нужно было быть крепче, холоднее и юридически подкованнее. Она открыла ноутбук и начала составлять хронологию событий: дата, факт, доказательства. Этот документ станет ее главным оружием в суде. И она чувствовала — суд стал не просто возможностью, а единственным спасением.
До суда оставалось две недели. Эти четырнадцать дней Вика прожила в состоянии перманентной собранности, как спортсмен перед решающим стартом. Каждая минута была расписана: сбор документов, встречи с юристом, подготовка свидетельских показаний. Она превратилась в ходячий архив собственного кошмара. В синей картонной папке лежали теперь не только копии претензии и правоустанавливающих документов на квартиру, но и распечатки звонков с угрожающих номеров, фотографии листовок в подъезде, письменное заявление участкового с отметкой о приеме, официальное заключение органов опеки. Отдельно лежала краткая, выверенная хронология событий, составленная по совету Маргариты Петровны.
Алексей, пройдя через горнило измены и гнева, теперь держался с холодной, отстраненной решимостью. Он мало говорил, но делал всё, что было нужно: помогал систематизировать бумаги, общался с юристом, твердо отказался от всех попыток матери выйти на контакт. Его молчаливая поддержка стала для Вики тихой гаванью в этом шторме. Они спали, прижавшись друг к другу, как два уставших солдата в окопе, черпая силы в простом тепле рядом.
Свекровь и Антон, чувствуя приближение развязки, вели себя по-разному. Людмила Петровна напускала на себя матушку-страдалицу: ходила по квартире в поношенном халате, вздыхала, причитала о неблагодарных детях, но в её глазах, когда она думала, что на неё не смотрят, горел ледяной, расчётливый огонь. Антон же стал агрессивно мрачен. Он почти не выходил из комнаты, но если их пути пересекались в коридоре, он проводил за спиной Вики пристальным, ненавидящим взглядом, от которого по коже бежали мурашки. Он перестал даже делать вид, что убирает за собой. Его комната превратилась в свинарник, запах из которой пробивался в коридор.
Накануне суда Маргарита Петровна провела с ними последнюю консультацию.
—Завтра самое важное — спокойствие и факты, — говорила она, раскладывая перед ними копии искового заявления. — Судья будет смотреть не на эмоции, а на документы и логику. Вы, Виктория, будете выступать как истец. Вам зададут вопросы. Отвечайте чётко, по существу, без лирических отступлений. Если спросят о ваших чувствах, отвечайте: «Мне и моей семье, включая малолетнего ребенка, их присутствие создает невыносимые условия для жизни». Это ключевая формулировка. Алексей, вы будете присутствовать как третье лицо, на стороне истца. Ваша задача — если спросят, подтвердить слова жены. Свидетель, соседка Валентина Ивановна, тоже будет вызвана. У неё всё в порядке.
— А что они могут сказать? — спросил Алексей, впервые за долгое время проявив активный интерес.
—Скорее всего, они будут играть на жалости и на семейных ценностях. Что они — бедные родственники, которых выгоняют на улицу, что они помогали с ребенком, что вы — жестокая невестка, разрушающая семью. Возможны слёзы, истерики. Судья это видел тысячу раз. Ваша задача — не поддаваться на провокации. Спокойствие, только спокойствие.
Утро дня слушаний было серым и дождливым. Вика надела строгий тёмно-синий костюм, который она купила когда-то для конференций. Он сидел на ней немного свободно — за последние месяцы она сбросила вес от стресса. Алексей надел единственный оставшийся приличный пиджак. Они молча ехали в районный суд на такси, держась за руки. Её ладонь была ледяной, его — влажной от пота.
Здание суда, обшарпанное и мрачное, встретило их длинными очередями у рамок металлоискателя и запахом дешёвого моющего средства. В коридоре, на скамейке, уже сидели Людмила Петровна и Антон. Свекровь была одета в старомодное чёрное платье, на шее скромно поблёскивал крестик. Она смотрела в пол, изображая смирение. Антон, в мешковатых тренировочных штанах и грязной куртке, ёрзал и злобно оглядывал проходящих. Увидев их, он что-то хрипло прошипел матери, но та лишь молитвенно сложила руки на коленях.
Дело рассматривалось в небольшом, пропылённом кабинете. Судья — женщина лет сорока пяти с усталым, не терпящим возражений лицом — бегло просмотрела дело, представилась и открыла заседание.
Первой выступала Вика. Она, стараясь, чтобы голос не дрожал, изложила суть: её статус собственника, факт вселения родственников мужа без её согласия, их отказ освободить жилплощадь после письменного требования, создание невыносимых условий для жизни её семьи. Она ссылалась на документы, которые по её просьбе приобщали к делу. Судья внимательно слушала, изредка задавая уточняющие вопросы.
—Что вы подразумеваете под «невыносимыми условиями»?
—Постоянные ссоры, нарушение покоя в ночное время, порча моего имущества, — чётко отвечала Вика. — А также активные действия ответчиков, направленные против меня вне квартиры: клеветнические звонки на мою работу, ложный вызов органов опеки, распространение в подъезде порочащих меня листовок. К делу приобщены доказательства.
—Вы можете подтвердить, что это делали именно ответчики?
—Прямых доказательств, например, видеозаписи, у меня нет. Но эти действия начались сразу после моего требования об освобождении квартиры и прекратились в отношении опеки после их визита. Звонки поступали с неизвестных номеров, листовки были расклеены анонимно. Однако у меня есть свидетель, соседка, которая готова подтвердить общую атмосферу конфликта и то, что видела Антона, выходящего рано утром в день появления этих листовок.
Судья кивнула и дала слово Людмиле Петровне.
Трансформация была поразительной. Свекровь поднялась, её голос стал тихим, дрожащим, полым.
—Ваша честь, я… я даже не знаю, что сказать. Мы приехали помочь. Сын потерял работу, невестка с маленьким ребёночком на руках… Мы хотели поддержать семью. Да, может, я что-то не так сделала, перестаралась в заботе… Но выгнать нас на улицу? У меня в области комната в общежитии, сын мой, Антон, там прописан, но жить негде, ремонт, потолок обвалился… — она вытерла слезу, которая, казалось, сама навернулась на её глаз. — Мы думали, семья. Кровные люди. А нас… нас вот так. Судом. Да я ей как родную дочь… А она… — она не договорила, сделав паузу для большего эффекта.
— Ваша честь, — вмешался Антон, грубо и не дожидаясь разрешения. — Я тут ни при чём. Меня мать привезла. А они тут как бароны какие-то, в трёхкомнатной квартире, а мне на полу спать. Я тоже человек. И прописка мне для института нужна. А они — ни в какую. Жадины.
Судья холодно посмотрела на него.
—Гражданин, вы будете говорить, когда я вас спрошу. И обращаться ко мне следует «Уважаемый суд» или «Ваша честь». Продолжайте, ответчица.
Людмила Петровна, воодушевлённая своей ролью, разошлась.
—Они хотят оставить нас без крыши над головой! Я старый, больной человек! А она молодая, сильная, может заработать! Пусть нам хоть маленькую комнатушку снимает, если уж свою квартиру так жалеет! Мы же родня! И внучку свою я любила, нянчилась… А теперь, видно, не дадут больше и увидеться… — она всхлипнула.
Вика слушала это, и её тошнило от этой лживой игры. Но она помнила наказ юриста: «Не реагируй. Твоё оружие — документы».
Судья вызвала свидетеля — тётю Валю. Пожилая женщина, немного нервничая, но очень убедительно, рассказала о постоянном шуме, криках, топоте, доносившихся сверху в последние месяцы, о том, как она сама жаловалась, и о том, что видела Антона в подъезде рано утром с каким-то свёртком в руках.
—Жалко их, конечно, но Викушу ещё больше жалко, — закончила она. — Ребёнок маленький, что он слышит? И живут они там, как на вулкане. Это не жизнь.
Затем судья спросила Алексея, как он относится к иску.
Он встал,помолчал пару секунд, собираясь с мыслями. В зале стало тихо.
—Я поддерживаю иск моей жены, — сказал он твёрдо, глядя прямо на судью и избегая смотреть в сторону матери. — Первое время я думал, что это семейный конфликт, и пытался его как-то уладить. Но действия моей матери и брата перешли все границы. Угрозы, клевета, попытки воздействовать через опеку на мою жену… Это уже не помощь и не забота. Это уничтожение моей семьи. Я принял решение. Мы с женой и дочерью — одна семья. И наша квартира — наше единственное место, где мы должны чувствовать себя в безопасности. Этого чувства нет из-за них. Поэтому я прошу суд удовлетворить иск.
Людмила Петровна ахнула, как будто её ударили ножом в спину. Маска страдалицы сползла с её лица, обнажив искажённую злобу. Она выдохнула шёпотом, но так, что было слышно:
—Предатель… Иудка…
Но судья уже не обращала на это внимания. Она изучила представленные доказательства, задала несколько технических вопросов о правах собственности и наличии у ответчиков другого жилья (выяснилось, что комната в общежитии действительно числилась за Людмилой Петровной, и она там была прописана). Антон же не имел никакого жилья в собственности, но был прописан с матерью.
После короткого совещания судья огласила решение.
—Изучив материалы дела, заслушав стороны и свидетеля, суд находит иск обоснованным и подлежащим удовлетворению. Квартира является единоличной собственностью истицы Виктории. Ответчики вселены туда без её согласия, договор найма не заключался, право пользования жильём им не предоставлено. Доводы ответчиков о помощи и родственных отношениях правового значения не имеют и не отменяют права собственности. Действия ответчиков, подтверждённые частично представленными доказательствами, свидетельствуют о создании препятствий в пользовании жилым помещением для истицы и её семьи. На основании статьи 304 Гражданского кодекса РФ, суд постановил: обязать Людмилу и Антона освободить указанную жилплощадь в течение тридцати дней с момента вступления решения в законную силу. Судебные расходы взыскать с ответчиков.
В ушах у Вики зашумело. Она сжала руку Алексея так, что у него хрустнули костяшки. Они выиграли. Законно. Официально.
Людмила Петровна вскочила. Её лицо было багровым.
—Как?! Нас на улицу?! Это беззаконие! Мы подадим апелляцию! Мы дойдём до Верховного суда! Вы с ней в сговоре!
—Гражданка, успокойтесь, — холодно остановила её судья. — Решение может быть обжаловано в установленном законом порядке в течение месяца. Но до его вступления в силу вы обязаны подчиниться решению суда. Следующее выступление в таком тоне я расценю как неуважение к суду.
Антон тупо смотрел перед собой, не понимая, по-видимому, всего масштаба происшедшего. Для него «суд» был чем-то абстрактным, и он, кажется, искренне верил, что им всё сойдёт с рук.
На выходе из зала суда в коридоре Людмила Петровна нагнала их. В её глазах не было ни слёз, ни притворства. Только чистая, беспримесная ненависть.
—Поздравляю, — прошипела она. — Вы добились своего. Вы получили свою квартиру. Ты, — она ткнула пальцем в Алексея, — ты мне больше не сын. У меня один сын — Антон. А вы… Вы ещё пожалеете об этом дне. Очень пожалеете. Вы думаете, это конец? Это только начало.
Она развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, волоча за руку растерянного Антона. Алексей стоял, бледный как полотно, глядя ей вслед. В его глазах была пустота. Он только что получил то, чего так боялся: окончательный и бесповоротный разрыв. Мать сама его отрезала.
Вика взяла его под руку и тихо повела к выходу. Дождь перестал, но небо было по-прежнему свинцовым. Они выиграли битву. Но война, как оказалось, могла иметь ещё более грязные и страшные последствия. Угроза свекрови висела в воздухе, и Вика знала — эта женщина не остановится. Тридцать дней до вступления решения в силу были не временем на сборы, а временем передышкой перед новой атакой. Но теперь у них был на руках судебный приказ. И это была самая крепкая броня.
Тридцать дней, отведённые судом на освобождение квартиры, истекли. Они прошли в зловещем, почти невыносимом ожидании. Людмила Петровна и Антон не уезжали. Они по-прежнему жили в квартире, но теперь их присутствие стало призрачным. Они не выходили к общему столу, не разговаривали, перемещались по квартире бесшумными тенями, но их ненависть ощущалась физически, как тяжёлый, спёртый запах. Алексей устроился на работу — вахтёром в круглосуточный гипермаркет. Работа была ночной, далёкой от его прежней квалификации, но он цеплялся за неё как за спасение. Она давала деньги и, что важнее, законный повод не находиться дома в самое напряжённое время. Он уходил затемно и возвращался утром, когда Вика уже бодрствовала с Софией.
Вика, получив на руки исполнительный лист, отнесла его судебным приставам. Процесс запустился, но шёл с бюрократической медлительностью. Пристав, молодой и равнодушный на вид мужчина, объяснил, что у них есть срок на возбуждение исполнительного производства, затем нужно будет вынести постановление о выселении, назначить дату, согласовать с участковым. Это могло занять ещё пару недель. «Но если они выедут добровольно в последний день, — сказал пристав, — нам и вмешиваться не придётся». Вика понимала — её враги не уйдут добровольно. Они будут цепляться до последнего.
Последний день перед датой, которую условно назначили приставы, наступил. Утром Алексей, вернувшись с ночной смены, сразу рухнул спать, сказав, что вечером ему нужно снова на работу. Вика осталась одна с дочерью и с ледяным предчувствием в груди. Свекровь и Антон с утра заперлись в своих комнатах. Было тихо. Слишком тихо.
После обеда Вика уложила Софию спать и решила прибраться в гостиной, чтобы не сидеть без дела. Она вышла из спальни и замерла на пороге. Комната была пуста. По-настоящему пуста. Диван, на котором полулежал Антон, огромный угловой диван, купленный по случаю несколько лет назад, стоял на своём месте. Но его обивка была изуродована. От спинки до самого низа зияли несколько длинных, рваных прорезей, из которых торчала жёлтая поролоновая начинка. Рядом на полу валялся кухонный нож с зазубренным лезвием.
Вика остолбенела, не в силах сделать вдох. Её взгляд скользнул по стенам. На обоях, недавно поклеенных светло-бежевых, с едва заметным узором, кто-то вывел чёрным перманентным маркером крупные, кривые буквы: «ЖАДНАЯ», «ВОРЬЁ», «ВЫ ЕЩЁ ЗАПЛАТИТЕ». Возле телевизора на паркете темнела лужа. Вика подошла ближе, и её стошнило — это была не вода. Это была коричневая, липкая масса, пахнущая каким-то дешёвым соевым соусом, смешанным с вареньем. Телевизор был залит ею полностью, жидкость затекла в вентиляционные решётки. Пульт дистанционного управления лежал рядом, разломанный пополам.
Она побежала на кухню. Там царил такой же погром. Мука и сахар были рассыпаны по всем поверхностям, на столешнице темнели разводы от чего-то кислого. В раковине, забитой пробкой, стояла бурая вода, на поверхности которой плавали хлопья овсянки и чайная заварка. Пахло тухлятиной.
В ванной кто-то заткнул раковину и включил воду — она уже переливалась через край, по кафелю текли струйки. На зеркале тем же маркером было нарисовано нечто, напоминающее виселицу.
Вика отступила назад, уперлась спиной в косяк и стала медленно, глухо, задыхаясь, всхлипывать. Это было не просто вредительство. Это был ритуал ненависти, тщательно спланированное уничтожение её мира, её уюта. У них не было денег, чтобы отобрать квартиру, но они нашли способ забрать у неё ощущение дома. Навсегда.
В этот момент скрипнула дверь в комнату Антона. Он вышел. Не её воображаемый образ, а реальный парень в мятом худи, с опухшим от недосыпа лицом. Он не смотрел на неё с ненавистью. Он выглядел… испуганным и потерянным. Его глаза метались по сторонам, он нервно потирал ладонь о ладонь.
— Они ушли, — хрипло произнёс он.
—Кто? — прошептала Вика, не понимая.
—Мать. Ушла час назад. Сказала, едет за вещами, грузовую машину искать. Мне велела ждать тут. Сказала… — он замолчал, глотнул воздух. — Сказала, чтобы я тебе передал, что это только цветочки. Что теперь так будет всегда. Что у неё друзья есть, которые будут тебя «навещать».
Вика закрыла глаза. Её мир рушился окончательно. Полиция, суд, приставы… Это всё было против системного, но безликого зла. А тут — чистое, почти животное зло, направленное лично на неё. И она была одна. Совершенно одна.
— Зачем ты мне это говоришь? — с трудом выдавила она.
Антон заёрзал,опустил глаза в пол. Потом неожиданно поднял их и посмотрел на неё прямо. В его взгляде была какая-то отчаянная решимость, смешанная со стыдом.
—Потому что я тоже так больше не могу. Потому что я с… с дуру всё это время был. Думал, она права, что вы богатые и жадные. А она… она просто тварь. И я для неё — не сын. Инструмент. Дурак, который будет делать, что скажут.
Он сделал шаг вперёд, и Вика инстинктивно отпрянула, но он не пытался приблизиться. Он достал из кармана штанов старый, потрёпанный смартфон.
—Я… я могу помочь. У меня есть видео. Как она это делала. Всё. Как ножом диван резала, как на стенах писала, как телевизор заливала. Я снимал. Тайком. На телефон.
Вика перестала дышать. Она смотрела на этот телефон, как на гранату с выдернутой чекой.
—Зачем? — только и смогла выговорить она.
—Чтобы было. Чтобы ты её, наконец, остановила. — Голос Антона срывался. — Она с ума сошла. После суда совсем поехала. Она мне сегодня сказала, что раз уж мы тут не остаёмся, то и вам жить не даст. Что всё испортит. И ещё что-то задумала, но не сказала. Я испугался. Я не хочу сидеть. Я… я хочу просто уехать. В общагу. Или куда. Но чтобы она меня не нашла. Не таскала за собой, как пса. Я ей всё это сказал — она меня назвала тряпкой и предателем, как Алексея. Значит, я теперь тоже враг.
Он протянул телефон. Вика машинально взяла его. На экране был открыт галерея, миниатюра последнего видео. Она ткнула пальцем. Запустилось. Камера дрожала, снимала из-за приоткрытой двери комнаты Антона. В кадре была Людмила Петровна. Её лицо, искажённое сосредоточенной злобой, было страшно. Она методично, с силой вонзала нож в спинку дивана и тянула его на себя, ткань рвалась с характерным скрипом. Потом камера перевелась на стену, где она выводила свои похабные надписи, губа у неё была оттопырена от напряжения. Было слышно её тяжёлое дыхание и бормотание: «Вот тебе, стерва, судись… вот тебе, тварь, дом…»
Вика выключила видео. Её руки тряслись. Это было неопровержимое доказательство. Умышленная порча имущества в крупном размере. Уже не гражданский, а уголовный спор.
—Почему ты это снимал? — спросила она снова, пытаясь осмыслить мотив.
—На всякий случай, — он пожал плечами. — С ней страшно стало. Она на меня тоже орать начала. Я подумал… если что, пусть будет. И вот… «что» наступило. Бери. Отдай в полицию. Только… — он замялся. — Только если можно… чтобы меня не впутывали сильно. Я же… помог.
В его словах не было раскаяния. Не было желания искупить вину. Был чёткий, эгоистичный расчёт. Он видел, что корабль идёт ко дну, и спасал свою шкуру, перебегая на сторону, которая, как ему казалось, победит. Он был трусом и приспособленцем. Но в данный момент он был её единственным союзником внутри вражеского стана. И он принёс ей ключ к полной победе.
— Хорошо, — тихо сказала Вика. — Я возьму это. И постараюсь, чтобы тебя не втянули. Но тебе нужно будет дать показания. Хотя бы письменно. О том, что это сделала она, и что ты был свидетелем под принуждением.
Он кивнул,облегчённо выдохнув.
—Да. Ладно. Только давайте быстрее. Пока она не вернулась.
Вика быстро переслала видео с его телефона на свой, сделала копию в облако. Потом позвонила участковому. Голос её теперь был твёрдым, без тени истерики.
—Это Виктория, мы подавали заявление о клевете. Ситуация обострилась. Сегодня ответчица, перед выездом, устроила в моей квартире погром, нанесла ущерб на крупную сумму. У меня есть неопровержимые видеодоказательства. Прошу приехать и зафиксировать преступление. Также есть свидетель.
Повесив трубку, она посмотрела на Антона. Он стоял, ссутулившись, в дверном проёме, глядя на разгромленную гостиную, которую он отчасти помог создать своим бездействием.
—Собирай свои вещи, — сказала Вика. — Сегодня ты отсюда выезжаешь. И больше никогда сюда не возвращаешься.
—А куда мне? — тупо спросил он.
—В общежитие. На съёмную комнату. Куда угодно. Ты взрослый человек. Решай свои проблемы сам. Как и все.
Он кивнул и поплёлся в свою комнату. Вика осталась стоять посреди хаоса, который ещё час назад был её гостиной. В одной руке она сжимала телефон с видео, в другой — свой собственный, на который уже шли сообщения от участкового. Она чувствовала не радость, а ледяное, безжалостное удовлетворение. Война шла к концу. И благодаря трусости младшего сына, у неё появился шанс не просто выиграть её, а обезвредить главного врага раз и навсегда. Но до этого нужно было пройти ещё через один, самый трудный разговор — с вернувшейся Людмилой Петровной. И Вика знала, что на этот раз у неё не будет страха. Только холодная решимость и железные доказательства.
Участковый, на этот раз, приехал быстро и не один. С ним был наряд патрульно-постовой службы — двое молодых полицейских с невозмутимыми лицами. Возможно, сыграла роль официальность вызова: «Зафиксировать факт умышленной порчи имущества». Возможно, предыдущее заявление и громкий суд уже сделали эту квартиру точкой на карте участка.
Людмила Петровна вернулась, когда полиция уже осматривала помещение. Она вошла с видом полной невинности, неся в руках пару пустых картонных коробок для «последних вещей». Увидев форму, она замерла в дверях. На её лице промелькнула паника, но она мгновенно взяла себя в руки.
—Ой, что такое? Опять на меня жалобы? Я же всё, уезжаю уже, коробки принесла…
—Гражданка, пройдемте, — сухо сказал участковый. — Здесь как раз нужно ваше объяснение.
Вика, уже успевшая коротко изложить суть и показать видео на своём телефоне, стояла в стороне, держа на руках проснувшуюся и испуганную Софию. Антон сидел на единственном неповреждённом стуле в кухне, согнувшись, и молчал. Алексей, разбуженный шумом, вышел из спальни, бледный, с воспалёнными от недосыпа глазами. Увидев погром, он просто прислонился к косяку, закрыв лицо руками.
Полицейские методично фотографировали повреждения, составляли опись. Участковый попросил Вику оценить предварительный ущерб. Она, с трудом вспоминая цены, назвала примерную сумму: диван (около 60 тысяч), телевизор (ещё 40), ремонт стен, чистка ковра, замена пульта… Получалось больше ста пятидесяти тысяч рублей. Для уголовного дела о порче имущества этого было более чем достаточно.
Затем участковый пригласил Людмилу Петровну на кухню для дачи объяснений. Через приоткрытую дверь Вика слышала её голос: сначала плаксивый и обиженный, потом всё более высокий и истеричный.
—Это провокация! Они сами всё сделали, чтобы меня подставить! Это они меня довели! Я ничего не портила! Это всё враньё!
—Гражданка, у нас есть видеозапись, — холодно прервал её участковый. — Где вы чётко идентифицированы в момент нанесения повреждений. Вы хотите дать объяснения по существу или будете продолжать отрицать очевидное?
Наступила тишина, а затем — шум опрокидываемого стула.
—Антон! — завопила свекровь. — Это ты, гадёнок! Ты её снимал? Родную мать? Да я тебя…
—Мам, хватит! — раздался вдруг голос Антона, грубый и надломленный. — Хватит! Я всё сказал полиции. Всё как было. Ты резала, ты пачкала. Я снимал. Надоело! Надоело всё!
Послышалась сдержанная ругань, приглушённые рыдания свекрови. Участковый вышел на кухню, его лицо выражало профессиональную усталость от семейных драм.
—Гражданка Виктория, — обратился он к ней. — Вы намерены писать заявление о привлечении к уголовной ответственности по факту порчи имущества? С учётом доказательств и суммы ущерба, дело будет возбуждено.
Людмила Петровна выскочила из кухни. Её лицо было мокрым от слёз, волосы растрёпаны, маска окончательно сорвана. В её глазах горел уже не расчетливый, а животный, панический страх. Она понимала, что в отличие от гражданского суда, где отделалась бы выселением, здесь ей грозит реальная судимость.
—Нет! Не надо! Вика, прости! Я… я была не в себе! С ума сошла от обиды! Я всё исправлю! Я деньги отдам! Диван куплю! — она поползла на коленях, пытаясь ухватиться за край Викиной кофты.
Вика отступила, прижимая к себе дочь. Она смотрела на эту женщину, и её переполняло не торжество, а глубокая, леденящая жалость и отвращение. Это была не победа над сильным врагом. Это было наблюдение за тем, как маленькое, злобное существо само себя загнало в угол.
—Встаньте, — тихо сказала Вика. — Не унижайтесь. Денег у вас нет. И вы ничего не исправите. Вы только уничтожаете.
Алексей, наблюдавший эту сцену, сделал шаг вперёд. Его лицо было каменным.
—Мама, всё. Кончено. Ты перешла все границы. Ты уничтожила не только вещи. Ты уничтожила всё. Навсегда.
—Сынок… Алешенька… защити… — простонала она, протягивая к нему руки.
—Я защищаю. Свою семью. От тебя. — Он отвернулся и ушёл в спальню, хлопнув дверью. Его уход был красноречивее любых слов.
Участковый, дав этой сцене немного стихнуть, повторил вопрос.
—Ваше решение?
Вика глубоко вдохнула. Юрист в её голове подсказывал: «Наказание, судимость, возможно, условный срок. Но она останется твоим врагом навечно. И будет мстить с ещё большим остервенением». Женщина в её сердце кричала: «Добей её! Чтобы никогда не поднялась!» Но мать, держащая на руках ребёнка, думала о будущем. О спокойных ночах. Об отсутствии угроз. Она посмотрела на плачущую, разбитую свекровь и на испуганного, жалкого Антона.
—Я готова не писать заявление об уголовном деле, — медленно, взвешивая каждое слово, начала Вика. — При двух условиях.
Людмила Петровна замерла, уставившись на неё с безумной надеждой.
—Первое: вы оба — вы и Антон — подписываете у нотариуса обязательство. В котором говорится, что вы обязуетесь немедленно и добровольно выехать из моей квартиры, более никогда не пытаться здесь поселиться, не беспокоить меня, моего мужа и моего ребёнка звонками, сообщениями, визитами, не распространять обо мне порочащие сведения. Никогда. Второе: вы признаёте сумму ущерба и обязуетесь её возместить. Я составлю график. Пусть это будет пять тысяч рублей в месяц. Даже если это растянется на годы. Это будет вашей пожизненной работой по исправлению содеянного. Если вы нарушите хоть один пункт обязательства — видео и все материалы немедленно отправятся в следственный комитет, и я буду требовать возбуждения уголовного дела по всей строгости. Вы согласны?
У Людмилы Петровны не было выбора. И она это понимала. Кивок был едва заметным, но был.
—Я… согласна, — прошептала она.
—Я тоже, — тут же буркнул Антон.
Час спустя они уже собирали вещи под присмотром полицейских. Сборы были недолгими — у них не было ничего ценного, кроме наглости, которая теперь разбилась вдребезги. К вечеру того же дня, с помощью участкового, который выступил свидетелем, у нотариуса было подписано обязательство в трёх экземплярах. Один остался у Вики, один у нотариуса, один — у Людмилы Петровны, как жёсткое напоминание. Антон, забрав свой рюкзак, ушёл первым, не прощаясь и не оглядываясь. Он исчез в лифте, и, как Вика думала, из их жизни навсегда.
Людмила Петровна выходила последней. Она стояла в прихожей с потрёпанной сумкой в руках, глядя на запечатанные коробки с оставшимся своим скарбом, которые должны были отправиться ей почтой. Она посмотрела на Вику, искала в её глазах хоть каплю торжества, чтобы унести с собой ненависть. Но Вика смотрела на неё пусто. Как на постороннего, неприятного человека.
—Я… — начала свекровь, но слова застряли у неё в горле. Она выдохнула, плечи её обвисли. В этот момент она выглядела не злобной фурией, а просто постаревшей, несчастной женщиной, уничтожившей всё, что у неё было. Она развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком.
Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Это была не просто тишина отсутствия звуков. Это была тишина после урагана. Воздух, наконец, был их. Им не нужно было ни к кому прислушиваться, ни от кого прятаться. Но этот воздух был густ от запаха испорченной еды, химии и горя.
Алексей вышел из спальни. Они молча обнялись, прижавшись друг к другу и к маленькой Софии, которая мирно посапывала у Вики на плече. Они стояли так посреди разгромленной гостиной, и слёзы текли по их лицам — слёзы не радости, а огромной, неподъёмной усталости и скорби о том, что было безвозвратно потеряно. Они выиграли войну. Но поле боя было опустошено.
Прошёл месяц. Алексей нашёл работу получше, по специальности. Пусть с меньшей зарплатой, но с перспективой. Он ходил на сеансы к психологу, стараясь залечить раны от разрыва с матерью. Это было медленно и больно, но он пытался.
Вика взяла отпуск за свой счёт. Первую неделю она просто приходила в себя, отсыпалась, играла с дочерью. Потом начался долгий процесс восстановления квартиры. Диван пришлось выбросить. Пока не было денег на новый, на его месте стояли два старых кресла, взятых у подруги. Телевизор отнесли в сервис — чудом, его удалось починить, но на это ушла почти вся первая выплата по графику возмещения ущерба от Людмилы Петровны. Та исправно, как робот, переводила пять тысяч первого числа каждого месяца. Вика воспринимала это не как деньги, а как ежемесячное подтверждение их победы и её поражения.
Стены отмыли, но следы от маркера не оттирались. Пришлось заклеивать самые испорченные участки свежими обоями, которые немного отличались оттенком. Эти заплатки стали шрамами на теле квартиры, молчаливым напоминанием о пережитом.
Как-то вечером, когда Соня уже спала, а Алексей смотрел телевизор, Вика вышла на балкон. Была тёплая, тихая осенняя ночь. Она облокотилась на перила и закрыла глаза. Она вспоминала ту самую фразу, которая стала началом конца: «Забудьте про эту квартиру навсегда». Они забыли. Их больше не было. Юридически, физически, морально.
Она обернулась и через стеклянную дверь увидела Алексея, который улыбался, смотря какой-то глупый комедийный сериал. Увидела отблеск ночника в комнате дочери. Увидела эти дурацкие заплатки на обоях и пустое место от дивана.
Это был не идеальный дом. Это был дом после войны. Со шрамами, с пустотами, с памятью о боли. Но это был её дом. Её правила. Её тишина. Её семья внутри этих стен. И больше никто.
Она вернулась в квартиру, тихо закрыла балконную дверь и повернула ключ, щёлкнув замком. Звук был мягким, но окончательным. Она переступила порог гостиной, почувствовав под ногами твёрдый пол, который больше не дрожал от чужой ярости. Она сделала глубокий вдох. Воздух всё ещё пах немного краской и новыми обоями. Но это был запах не разрушения, а медленного, трудного восстановления.
«Мой дом, — подумала она, глядя на спящую в кресле собаку, которую они взяли из приюта неделю назад, и на мужа, который потянулся к ней рукой. — Мои правила».
И в этих правилах больше не было места наглости, неуважению и злобе. Только жизнь. Новая, трудная, но своя. На своих условиях.