—Скажи честно: когда ты её отсюда заберёшь? Сегодня? Или завтра? Может, мне самой вещи собирать?
Максим замер в дверном проёме кухни, зажатый между холодильником и собственными мыслями. Вечер был тёплым, декабрьским — из тех странных, когда ждёшь мороза, а на улице сыро, словно осень не хочет уходить. В воздухе витал запах жареных кабачков — Лидия Степановна, видимо, опять что-то стряпала на скорую руку, оставив на плите масляные брызги, похожие на следы вторжения.
—Катя, ну зачем ты начинаешь, — Максим мялся, опустив глаза. —У неё там кошмар. Ты слышала, как соседи стучали? Она совсем одна. Неужели я должен её бросить?
—Ты уже бросил, — она ответила и сама удивилась ровному звуку своего голоса. —Меня.
Но спокойствие продержалось лишь мгновение. Затем Катя резко отодвинула стул, и ножки проскребли по линолеуму. Её слова полились быстрее, заряженные гневом:
—Она здесь всего неделю, Максим. Неделю! А кажется, будто её привезли сюда ещё из роддома, и теперь вся квартира — её территория. Куда делись мои цветы? Ты знаешь, сколько лет я их собирала?
—Да при чём тут цветы, — вздохнул он. —Ну, пересадила она что-то…
—Она их выбросила! Вы-бро-си-ла! — Катя сделала паузу, будто набирая воздух. —И заявила, что они мешали на подоконнике. Ты вообще понимаешь, что это мой дом? Последнее место, где мне было спокойно?
За дверью тихо щёлкнул выключатель — значит, Лидия Степановна ходит по коридору и слышит каждое слово. Катя не оборачивалась. Не было сил.
Максим закрыл глаза, словно надеясь, что всё как-нибудь само рассосётся. Он выглядел измотанным — по ссутуленным плечам, по тонкой линии сжатых губ. Но Кате сейчас было не до его усталости: раз муж её не защищает, придётся защищаться самой.
—Она передвинула мебель, — продолжала Катя, —перенесла твой стол в спальню, мои книги — на балкон, заявила, что «везде пыль и беспорядок», хотя я каждый вечер всё протираю. Она ходит за мной следом и учит, как мыть чайник. Тебе это нормально?
Максим опустил голову.
—Она просто переживает. Ей привычно всё делать по-своему…
—По-своему? — Катя усмехнулась. —Это мой дом. Не её. И даже не твой — мой. А меня в нём будто стёрли.
В коридоре раздался осторожный кашель. Затем голос — хрупкий, но полный укора:
—Катенька, если я мешаю — скажи прямо. Я уйду. Мне тяжело, я старею… я всего лишь хотела помочь.
Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это её фирменный приём: тонкая жалоба, приправленная обвинением. Старая, одинокая, несчастная. И сразу Катя оказывается злодейкой.
—Лидия Степановна, — Катя вышла в коридор, —вы не мешаете. Вы просто ведёте себя так, будто это ваша квартира. А я здесь — как временный жилец.
Та поджала губы, печально покачала головой, с таким видом, будто её только что оскорбили.
—Я взрослый человек, — медленно проговорила свекровь, —и мне тяжело находиться там, где меня не ждут.
—Никто такого не говорил! — встрял Максим, пытаясь сгладить ситуацию. —Мам, ну что ты…
Катя смотрела на мужа. Долгим, тяжёлым взглядом. И сказала:
—Ты сказал. Косвенно. Когда привёз её сюда, не спросив меня. Когда сказал: «Это ненадолго». А потом она привезла свои коробки, пледы, кастрюли и сказала моей подруге Маше, что теперь у неё здесь «новый этап». С какого момента это стало её этапом? И кто это разрешил?
Максим растерянно развёл руками:
—Да что ты несёшь? Она же пошутила!
—Она не шутит, — спокойно ответила Катя. —Она никогда не шутит. Ты это прекрасно знаешь.
Наступила короткая тишина. Та самая, в которой слышны шаги сверху, шум машины во дворе и собственное сердцебиение. Катя впервые осознала, что устала не за неделю — она устала за весь этот год, за все его просьбы «понять маму», за попытки усидеть на двух стульях.
—Максим, — тихо сказала она, —нам нужно поговорить. Без… — она бросила взгляд на свекровь — …зрителей.
Лидия Степановна открыла рот, чтобы что-то добавить, но Максим поспешно закрыл дверь спальни за ними обоими.
В комнате было душно: маленькое пространство, заставленное шкафами, кровать, на которую с утра была брошена рубашка, и лампа с жёлтым светом — всё казалось тесным, как сама ситуация.
Максим сел на край кровати.
—Ну? — спросил он.
Но Катя не села. Она стояла, скрестив руки.
—Ты знаешь, что самое важное в семье? — произнесла она ровно. —Поддержка. В первую очередь — поддержка партнёра. А сейчас я живу в доме, где меня защищает только холодильник, потому что он единственный, кто молчит.
Максим вздохнул:
—Давай без драмы. Ты же понимаешь, я обязан помочь маме.
—Обязан — да, — кивнула Катя. —Но не обязан приносить меня в жертву.
Он поднял голову:
—Ты преувеличиваешь.
—Нет. Я пытаюсь выжить.
Она подошла ближе, почти вплотную.
—Мне плохо, Максим. Плохо уже целую неделю. Я прихожу домой — и хочу снова уйти. Хочу не слышать её замечаний о том, что я «поздно вернулась», что «женщина должна быть дома», что «вы с Максимом ещё детей не завели, потому что Катя всё в работе». Ты слышал, как она со мной разговаривает?
Максим сморщил лоб.
—Она просто волнуется за нас.
—Не за нас, — поправила Катя. —За тебя. Меня она считает временным явлением. И теперь временной становлюсь я, а постоянной — она. И всё это — с твоего молчаливого согласия.
Максим встал, подошёл к окну, уставился на мокрый декабрьский двор.
—Так скажи, чего ты хочешь, — почти с вызовом спросил он.
Катя выдохнула. Долго. Это решение уже давно созрело в ней, просто она боялась себе в нём признаться.
—Хочу, чтобы она уехала. Или чтобы ушёл ты.
Её голос не дрожал.
А Максим обернулся так, будто она его ударила.
—Ты серьёзно?
—Да, — ответила она и впервые за неделю почувствовала внутреннюю твёрдость.
И тут всё изменилось: его лицо вытянулось, он тихо выругался, потом заговорил быстро, сбивчиво, словно оправдывался не перед женой, а перед строгим начальником.
Катя молчала. Пусть выговорится.
—Ты ставишь меня перед дурацким выбором! Между женой и матерью! Это же абсурд! Нечестно! Ты что, не понимаешь, что она не справляется? Что я ей нужен? И ты… ты хочешь, чтобы я её бросил?
—Я хочу, чтобы ты был со мной, — тихо сказала Катя. —Но если ты выбираешь не меня — так и скажи.
Тишина. Глупая, долгая, невыносимая.
Максим нахмурился, потер виски.
—Я не могу её выгнать, — наконец произнёс он. —Не могу.
Катя кивнула.
—Хорошо.
Она взяла с кресла свою кофту и направилась к двери.
—Ты куда? — удивился Максим.
—В ванную. Умыться. Потом — спать. А утром продолжим.
Но она точно знала, что этот разговор уже катится под откос, как вагон, который давно пора остановить, но колёса всё равно несутся вперёд.
Её ладонь на ручке дрожала. Не от страха — от усталости.
Так началась ночь, после которой в их доме уже ничего не будет прежним.
—Знаешь, что я решил, — сказал Максим утром, даже не поздоровавшись. —Я остаюсь с мамой. Ей некуда идти.
Катя не удивилась — просто повернулась от раковины. Вода текла тонкой струйкой, будто пытаясь заполнить тишину. Она выключила кран, вытерла руки о полотенце и медленно обернулась к мужу. Его голос звучал быстро, обрывисто, как у человека, который всю ночь репетировал речь и всё равно сказал не то.
—Что ж, оставайся, — тихо произнесла она. —Я тебя не держу.
Лидия Степановна стояла за его спиной с видом смиренной страдалицы, но глаза её блестели так, словно она одержала блестящую победу. Катя не смотрела на неё — только на Максима.
—Максим, я желаю тебе удачи. Честно. Если ты считаешь, что это твой единственный верный путь — действуй.
—Это не выбор, — буркнул он, —это необходимость.
—Как скажешь, — Катя кивнула. —Тогда собирай вещи.
—Ты хочешь меня выгнать? — он вскинул брови.
—Нет. — она даже улыбнулась. —Это ты выбрал уйти. Я просто не буду тебя останавливать.
Лидия Степановна всплеснула руками, изображая потрясение.
—Катенька, что вы такое говорите! Я не хочу, чтобы вы расставались! Я хочу мира в семье! Всё это из-за вашей… вспыльчивости. Вы молоды, вам кажется, что жизнь длинная, можно наделать ошибок…
Катя подняла на неё спокойный, ровный взгляд.
—Не надо, Лидия Степановна. Это уже не про вспыльчивость. Это про уважение.
Максим махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
—Мне надо на работу. Вечером вернусь — заберу часть вещей.
—Как скажешь, — снова повторила Катя, будто это она устанавливала правила.
Когда дверь за ними захлопнулась, квартира опустела так, как не опустела за последние семь дней. Воздух стал ровным, неподвижным, будто стены наконец выдохнули. Катя закрыла глаза и позволила себе просто стоять полминуты. Потом быстро привела кухню в порядок — вытерла крошки, масляные брызги, передвинула стул на его привычное место.
И только тогда позволила себе сесть.
Она сидела и слушала, как за окном сигналит машина, как вдалеке грохочет трамвай, как в подъезде хлопнула дверь. Всё было настолько обычно, что от этого становилось ещё больнее.
Через два часа позвонила подруга Маша.
—Ну что, он ушёл? — спросила она сразу, без предисловий.
—Уходит. Сегодня заберёт вещи.
—И ты как?
Катя пожала плечами, хотя Маша этого не видела.
—Как человек, которого не выбрали.
Маша шумно выдохнула:
—Он дурак. Ты же знаешь, что он дурак.
—Знаю, — усмехнулась Катя. —Только легче не становится.
—Я зайду вечером. Принесу еды. Не возражаешь?
—Не надо, — покачала головой Катя. —Я сама.
Но Машу было не остановить, если она что-то решила.
—Я всё равно приду. И никаких возражений.
Катя выключила телефон, взяла кружку и сделала глоток остывшего чая. Противно. Она налила свежего.
Но чай не шёл. Ком в горле был размером с камень.
Максим пришёл вечером — угрюмый, уставший, будто весь день на него кричали. Хотя, скорее всего, это он сам кричал в своей голове.
—Я быстро, — сказал он, проходя в спальню.
Катя стояла в коридоре, прислонившись к стене. Не плакала — просто наблюдала. Он собрал почти всё: футболки, рубашки, несколько штанов, зарядки, станок для бритья. Его носки валялись в углу, но он даже не взглянул на них. Ему хотелось закончить эту сцену как можно быстрее.
—Ты уверен? — спросила Катя. —Абсолютно уверен? Или просто боишься её обидеть?
Он поморщился.
—Не дави на меня.
—Я не давлю. Я спрашиваю.
—Я не могу оставить маму одну. Ты этого не понимаешь.
—Я понимаю. Но ты оставляешь меня.
Максим застыл, положив футболку поверх сумки.
—Катя… давай не будем.
—Будем. Потому что если мы сейчас не скажем всё как есть, потом будет поздно.
Он резко застегнул молнию на сумке.
—Всё. Я поехал.
—Хорошо, — кивнула Катя. —Поезжай.
Он подошёл к двери, потянулся к замку, но замер. Голос его стал странным, надтреснутым:
—Если ты думаешь, что я этого хочу… нет. Я просто не могу иначе.
Катя тихо ответила:
—Я тоже.
Он посмотрел на неё секунду — долгую, тяжёлую, как дождевая туча. Потом ушёл.
Щёлкнул замок. Подъезд вобрал в себя звук его шагов. И наступила тишина.
Настолько глубокая, что Катя впервые услышала, как стучит её сердце: громко, отчётливо.
Вечером пришла Маша — с пакетом, из которого торчали багет и зелень.
—Ну что, наш герой ушёл? — она огляделась.
—Ушёл.
—И слава богу.
—Маш, — Катя потерла виски, —не говори так. Мне и так…
—Ленка, он сделал свой выбор. Ты что, будешь теперь за него переживать? Пусть теперь с мамочкой чай пьёт.
Катя усмехнулась, но улыбка вышла кривой.
—Знаешь, что она сказала моей подруге? Что квартира теперь фактически её. И что я тут временно.
Маша раскрыла рот:
—Эта… женщина… вообще… в своём уме?
Катя кивнула.
—Максим сказал, что она «пошутила».
Маша закатила глаза.
—Вот и живи теперь в цирке, раз он этого хочет.
—Мы уже не живём, — опустила голову Катя.
Маша подошла и обняла её крепко.
—Ты не одна. И ты не виновата. Ты пыталась. Всё, что могла. Те, кто тебя не ценит, рано или поздно сами это поймут. Но, к сожалению, обычно поздно.
Катя закрыла глаза. В голове пульсировала пустота. И в этой пустоте медленно, мучительно рождалась новая мысль:
Она свободна. И одновременно — разрушена.
Ночью она проснулась от мигающего экрана телефона. Сообщение от Максима.
«Я дома. Всё нормально. Спокойной ночи».
Домом он называл квартиру матери. Не их.
Она удалила сообщение.
Повернулась на бок.
И впервые за долгое время уснула без чужого дыхания за спиной.