Лена сказала это спокойно.
Без слёз. Без дрожи в голосе.
Она смотрела на свои ладони так, будто действительно видела на них порезы — свежие, болезненные.
1. Сдвиг
Лена всегда сидела у окна. Не потому, что любила вид или свет — просто там было легче дышать.
В тот день на уроке географии показывали фотографии древней Помпеи. Камень. Пепел. Руины.
Когда Лена подняла руку, никто не обратил на это внимания сразу. Она не торопилась. Она ждала. Как ждут разрешения сказать что-то важное.
— Я ищу стену, а нахожу только обломки, которые режут руки, — повторила она.
В классе стало тихо. Не из-за слов. А из-за того, как они были сказаны.
Лена смотрела на свои ладони. Пальцы медленно сжимались и разжимались, будто она проверяла, цела ли кожа.
— У них не было шанса выбраться, — продолжила она. — Потому что когда падает небо, бежать некуда. В пепле… в пыли… теряешь направление.
Учительница кашлянула.
— Лена, мы сейчас говорим о вулканах…
Но Лена уже не слушала.
— Кричишь, но голос уходит в эту густоту и не выходит наружу. Ищешь стену, чтобы понять, где ты, а находишь только обломки. Они всегда режут руки.
Одноклассники переглянулись. Кто-то неловко хихикнул.
Лена посмотрела на них. В её взгляде не было детской обиды. Только усталость человека, который знает, чем всё закончится.
— Самые страшные не первые обвалы, — сказала она. — Самые страшные — вторые. Когда ты уже под завалом, затих и думаешь, что всё… а сверху снова начинает сыпаться.
Она сглотнула.
— Тогда понимаешь, что тебя запечатали. Навсегда. И сверху кричат. Но уже не тебе. Они кричат о тебе. В прошедшем времени.
После звонка Лена не пошла в шумную столовую. Она осталась в пустом классе, у раскрытого окна.
Она дышала глубоко. Жадно.
Как будто проверяла, есть ли ещё чем.
2. Середина комнаты
Данилу было четыре, когда он перестал заходить в подъезд своего дома. Обычная пятиэтажка, свежий ремонт.
Но на пороге он цеплялся за маму, и его глаза становились стеклянными от ужаса.
— Там трещина, — шептал он, указывая на идеально ровную стену у лифта. — Видишь? Она идёт отсюда… и туда. Прямо к потолку. Она сейчас лопнет.
Трещины не было.
Но Данила её чувствовал.
Как чувствуют грядущую боль в ампутированной конечности.
Однажды, во время тихого часа в саду, он сел на кровати и сказал воспитательнице ровным, безжизненным голосом:
— Когда падает потолок, он не падает сразу. Сначала слышен скрип. Долгий, как будто здание вздыхает. Потом — тишина. На одно дыхание. А потом…
Он замолчал и осторожно отодвинул подушку подальше от стены.
— Потом уже не до крика. Нужно воздух ловить. Он выходит из тебя, а назад попадает только пыль. Она на вкус как мел. Только горькая.
Воспитательница замерла.
Взгляд мальчика был направлен не на неё, а куда-то за её спину.
Он не фантазировал.
Он вспоминал.
После этого Данила всегда спал только посередине комнаты.
— Чтобы успеть, — говорил он.
Он никогда не уточнял — куда.
3. Качели
Илюше запретили играть на стройплощадке старого моста. Но в семь лет запреты — это приглашение.
Он пролез через дыру в заборе, чтобы забрать закатившийся мяч. Мост был разобран. Остались бетонные опоры и горы битого кирпича. Стояла гробовая тишина.
Илюша нашёл мяч.
И замер.
Он не слышал машин. Не слышал птиц.
Он слышал другое.
Сначала — гул. Медленный, нарастающий. Потом — звон. Пронзительный, металлический. Звон рвущейся арматуры.
Он упал на колени, зажав уши. Но звук шёл не снаружи. Он шёл изнутри.
— Не смейте! — закричал он в пустоту. — Не прыгайте все вместе! Вы сломаете…
В его голове с чудовищным грохотом обрушился пролёт. Опора ушла из-под ног. Тело стало невесомым. Потом — удар.
Темнота.
И пыль.
Пыль была в носу, во рту, в глазах. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горле скреблась бетонная крошка.
Его нашли через час. Он сидел между ржавых балок, в позе эмбриона. Лицо было мокрым от слёз, а всё тело — белым от пыли, которой на развалинах не было.
Он молчал. Только плечи дёргались, будто он всё ещё пытался вдохнуть.
Когда его посадили в машину, он прошептал, глядя на уходящую опору моста:
— Я кричал, чтобы они остановились… Но они все прыгали от радости.
Он не договорил.
Он просто закрыл глаза и прислушался к тишине.
**************************
Они боятся не высоты и не темноты.
Они боятся внезапного конца света, который умещается в масштабах одной комнаты, одного моста, одного подъезда.
Они помнят песок и камень на языке.
Помнят вес целого мира на груди.
Помнят, как их крик не доходил до света.
Если вы хотите прочитать, с чего всё началось, первый и второй рассказ этой серии по ссылке: "Дети которые помнят свою смерть"