Тишина того вечера была обманчивой. Не предгрозовая, а густая, уставшая, как бывает в доме, где каждый укрылся в своей раковине от накопившейся за день усталости. Ольга, сидя на диване с ноутбуком, механически листала отчёты, цифры расплывались перед глазами. Алексей, её муж, что-то бубнил про футбол у телевизора, его голос был ровным фоновым шумом. Из-за закрытой двери комнаты сына Сергея доносился приглушённый ровный бит — не музыка, а звуки из какой-то компьютерной игры. Казалось, ничего не может нарушить эту тяжёлую, привычную гармонию забвения.
Поэтому когда в прихожей грянул оглушительный грохот — не звонок, а удар кулаком или плечом о дверь, — у Ольги похолодело внутри. Сердце, будто сорвавшись с места, глухо ударило куда-то в горло.
Дверь не открыли, её распахнули. И ворвалась она.
Тамара Ивановна, её свекровь, стояла на пороге, не снимая осенних полусапожек, на которых блестели капли дождя. Лицо, обычно сухое и строгое, было искажено не просто гневом. Оно было серым от непереносимого напряжения, губы белые, тонкие, подрагивали. Но глаза… Горели сухим, ясным пламенем полного и окончательного решения. Она не смотрела на Алексея, поднявшегося с кресла, не заметила мелькнувшую в глубине коридора испуганную тень Сергея. Её взгляд, как шило, вонзился в Ольгу.
— Где деньги от продажи квартиры твоей матери? — голос не кричал, он скрипел, как ржавая пила, перепиливая ту самую тишину. — Где они, Ольга?
Воздух в комнате стал вязким, как сироп. Ольга почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но годами натренированное самообладание сработало как щит. Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, закрыла ноутбук.
— Тамара Ивановна, здравствуйте. Вы к нам так поздно… Давайте разуемся, поговорим спокойно.
— Спокойно?! — свекровь сделала шаг вперёд, и её фигура, невысокая, но внезапно заполнившая собой всё пространство прихожей, казалась огромной. Из кармана старенького плаща она выдернула смятый листок бумаги и швырнула его на пол перед Ольгой. — Это спокойно? Это что?! Это твоё спокойное воровство!
Листок, мелькнув белым крылом, приземлился на паркет. Квитанция. Из дорогой языковой школы. Оплата курса «Подготовка к международному экзамену». Сумма, равная четырём её пенсиям.
Алексей зашевелился, наконец найдя в себе силы войти в кадр.
—Мам, что ты… Оля, что это? — его голос был слабым, растерянным.
— Что это? — перехватила инициативу Ольга, поднимая голову. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком, но голос звучал ровно, почти презрительно. — Это квитанция об оплате учёбы твоего сына. Чтобы у него было будущее. Ты же знаешь, мы договаривались.
— Будущее на чьи деньги? — прошипела Тамара Ивановна. — На мои! На те, что я отдала, когда ваша семья трещала по швам! Квартиру мою продали, а где деньги? Всё на «общие цели»? А это что? — она ткнула пальцем в сторону квитанции. — Общие цели — это Серёже в Англию съездить, пока я в хлебушек с водой играю? Это твоя мама, Ольга, так научила? Отнять у старухи последнее?
— Никто ничего у вас не отнимал! — сорвалось наконец у Ольги. Холод внутри начал превращаться в знакомую, едкую ярость. — Вы сами предложили помочь тогда! Это была ваша инициатива!
— Чтобы спасти вас! Чтобы сын мой бизнес не прогорел! А не для того, чтобы ты потом шиковала!
В дверной проём врос Сергей. Он снял наушники, держал их в руке. Лицо пятнадцатилетнего парня было пустым, будто выбеленным изнутри. Он смотрел то на бабушку, задыхающуюся от гнева, то на мать, сидящую с гордо поднятым подбородком, то на отца, который, кажется, готов был провалиться сквозь пол. В его взгляде не было детского испуга. Там было что-то другое. Остранение. И стыд. Такой густой, всепоглощающий стыд за всех них, что его будто тошнило от этого зрелища.
— Мам… Бабушка… — начал было Алексей, делая шаг вперёд, пытаясь физически встать между двумя полюсами ненависти.
— Молчи! — обернулась к нему Тамара Ивановна, и в её глазах вдруг блеснула неподдельная, животная боль. — Ты всегда молчишь! Всегда где-то там! И где сейчас твои слова, а? Где твои обещания, что всё будет честно? Где мои деньги, сынок?
Алексей замер. Его рот полуоткрылся, но звука не последовало. Он опустил глаза, увидел на полу злополучную квитанцию, и плечи его ссутулились, будто под невидимым грузом. Он прошептал так тихо, что это было похоже на стон:
— Мама… Мы же договорились… по-хорошому…
И Ольга, увидев, как из глаз свекрови, только что полных ярости, покатилась одна-единственная, быстрая, яростная слеза, поняла. Это не просто скандал из-за денег. Что-то сломалось. Обещание, которое было важнее любой бумажки. И этот слом был такой оголённый и окончательный, что даже её собственная ярость на миг отступила, сменившись леденящим предчувствием беды. Дверь в прошлое, которое они все старательно заколачивали, теперь была вырвана с корнем. И оттуда, из темноты, дуло ледяным ветром правды, которую уже нельзя было остановить.
Скандал не закончился. Он заглох, как непотушенный уголёк, и теперь тлел в каждой комнате, отравляя воздух молчанием. Тамара Ивановна ушла, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей упала старая фарфоровая собачка – подарок Сергея из детского лагеря. Никто не поднял её. Осколки так и лежали на полу, острые и бесполезные, как слова, сказанные час назад.
Сергей, не глядя ни на кого, вернулся в свою комнату и тихо щёлкнул замком. Этот звук – чёткий, металлический – был страшнее любого крика.
В спальне было темно. Ольга сидела на краю кровати, сняв очки и потирая переносицу. Алексей стоял у окна, спиной к ней, глядя в чёрное зеркало ночного стекла, где отражалась лишь смутная тень их спальни.
— Ты хоть понимаешь, что она сейчас натворила? — голос Ольги прозвучал устало, без прежней стали, почти шёпотом. — При сыне. При Серёже. Такое выяснять.
—А что я должен был сделать? — отозвался Алексей, не оборачиваясь. — Встать на пути у поезда? Она же…
—Она что? Права? — Ольга резко подняла голову. — Ты действительно считаешь, что я украла у неё деньги?
Молчание Алексея было красноречивее любых слов.
Ольга глухо, беззвучно рассмеялась.
—Боже мой. Боже мой, Лёш. Всё до сих пор так. Она кричит — а ты сразу соглашаешься. Она всегда права, потому что она мама. А я что? Я чужой человек, который десять лет с тобой живёт, который дом собрал, который твоего сына…
—Оля, не начинай про это, — он наконец обернулся. Его лицо в полумраке выглядело измождённым, старым. — Никто не говорит, что ты вор. Но… объясни мне. Объясни, как так вышло. Квитанция. Школа. Сумма. Откуда, если не с того счёта?
Она смотрела на него, и внутри всё сжималось от горькой обиды. От того, что он не встал на её защиту. От того, что он требовал отчёта здесь, в темноте, а не там, когда на неё летели обвинения.
—С того счёта, — чётко сказала Ольга. — Частично. Мы же договаривались: деньги от продажи маминой квартиры — на будущее Серёжи. На его образование. Часть ушла тогда, чтобы твой прогоревший проект хоть как-то закрыть, часть — на ремонт в этой квартире, который ты так и не сделал. Остальное — на учёт. На ту самую школу. Что тут криминального?
—Мама считает, что все деньги должны были вернуться ей, — тихо сказал Алексей. — После того как твоя мама… ушла. Она же помогала не как инвестор, а как родной человек. Без процентов, без расписок. На честном слове.
—На чьём честном слове? — Ольга встала. — На твоём! Ты клялся ей, что всё будет, что мы поднимемся и вернём с лихвой. Твои слова, твои обещания! А где они теперь? Где тот бизнес? Где лихва? Есть только долги, которые я закрывала с того же самого наследства!
Она подошла к нему вплотную, стараясь разглядеть его глаза.
—И что теперь? Твоё честное слово оказалось пустым звуком, а виновата я? Потому что я не позволила спустить всё в трубу ещё раз? Потому что я пытаюсь дать сыну то, чего у нас с тобой никогда не было — уверенность? Ты хочешь, чтобы он, как мы, жил в вечных долгах и страхе перед завтрашним днём?
Алексей отвёл взгляд. Его «честное слово» висело между ними тяжёлым, невидимым якорем. Он вспоминал тот разговор год назад. Кухня в старой квартире его матери. Запах лекарств и яблочного варенья. Он, опустошённый после краха своего небольшого дела, умолял мать помочь ещё раз, вытащить их, Ольгу и Сергея, из той финансовой ямы, в которую он их загнал. Тамара Ивановна молча достала сберкнижку – ту самую, с деньгами от продажи своей однокомнатной квартиры после смерти мужа. Отдала почти всё.
—Вернёшь, когда сможешь, — сказала она тогда без упрёков. — Главное, чтоб в семье всё было. Чтоб Ольга с Серёжей не нуждались.
Он клялся.Клялся, глядя в её усталые, всепонимающие глаза. А потом принёс деньги Ольге. И Ольга, её мать, уже при смерти, и её сестра Ирина, умная и циничная Ирина, сели составлять бумаги. Юридически чисто. Чтобы «защитить интересы семьи». И он, уставший, разбитый, согласился. Просто чтобы всё закончилось. Он предал тогда доверие матери ради спокойствия жены. И теперь этот поступок, как бумеранг, вернулся, разбив хрупкое перемирие его мира.
— Она не просто так про расписку говорила, — выдавил он. — Она хочет правды. Полной.
—Какая ещё расписка? — насторожилась Ольга.
—Не знаю. Но она что-то ищет в своих бумагах. Что-то, что, как она думает, меня… прижмёт.
—Тебя? — Ольга фыркнула. — Меня она уже объявила воровкой. Что она может придумать ещё?
Она отвернулась и прошлась по комнате,потом остановилась у тумбочки, где стоял её ноутбук.
—Знаешь что, Алексей, — сказала она уже холодно, деловито. — Я устала оправдываться. Перед тобой, перед ней. Деньги были потрачены на семью. На нашего сына. Юридически всё чисто. А морально… Морально у нас у всех рыльце в пушку. И у неё тоже. Не надо делать из неё святую страдалицу.
Она открыла ноутбук, экран осветил её неподвижное, решительное лицо синеватым светом.
—Я сейчас покажу тебе выписку. Всю. Чтобы ты наконец понял, что к чему.
Она быстро ввела пароль, нашла файл. Цифры замерли на экране. Алексей, подойдя, смотрел на них поверх её плеча. Сумма от продажи квартиры тещи. Потокы: выплата кредитов, ремонт, курсы Сергея. Всё учтено. Всё, казалось, сходилось. Но его взгляд упал на последнюю строчку. На остаток. Цифра была не нулевая. Небольшая, но значимая. На хорошую машину или на первый взнос за маленькую квартиру для одного человека.
—А это что? — он ткнул пальцем в экран.
—Резерв, — не глядя на него, ответила Ольга. — На чёрный день. Чтобы не просить и не занимать. Чтобы не оказаться на улице.
—И ты не считала нужным сказать об этом маме? Что у нас есть «резерв», пока она считает каждую копейку на таблетки?
—Это мой резерв, Алексей! — она резко захлопнула ноутбук. — Мой! Потому что я больше не верю в твои проекты! Потому что я знаю, что в трудную минуту нам поможет только то, что я сама смогу уберечь! А она… Она свою помощь всегда потом будет ставить нам в вину. Как сейчас.
Они смотрели друг на друга через пропасть, которую сами же и вырыли за годы молчаливых компромиссов и невысказанных обид. В соседней комнате было тихо. Сергей не включал музыку, не стучал клавишами. Он просто лежал в темноте и слушал тишину, которая была громче любого крика. А на полу в прихожей продолжали лежать осколки фарфоровой собачки, которую уже ничто и никогда не сможет склеить.
Дождь за окном не утихал, он стучал по подоконникам монотонно и настойчиво, смывая краски с и без того серого утра. Ольга смотрела в окно, не видя ни дороги, ни мокрых деревьев. За спиной висела тишина их квартиры — тяжёлая, как влажное одеяло. Алексей ушёл рано, на работу, сказав что-то невнятное про «надо подумать». Сергей не вышел к завтраку. Дверь его комнаты была закрыта.
Осколки в прихожей она убрала ещё ночью, завернула в газету и выбросила. Руки дрожали, когда собирала хрупкие черепки. Казалось, собираешь на куски что-то большее, что уже не склеится.
Ей нужно было говорить. Не с тем, кто смотрит в пол и вздыхает, а с тем, кто мыслит чётко и без сантиментов. Она набрала номер сестры.
Ирина предложила встретиться в кофейне в центре. Не в той, где уютно и пахнет булочками, а в той, где всё выдержано в холодных тонах, а за стёклами витрин — деловой поток людей. Здесь пахло дорогими зёрнами и амбициями.
Ирина уже ждала, отпивая из высокой фарфоровой чашки что-то зелёное и пахучее. Она выглядела, как всегда, безупречно — стрижка, идеальный макияж, дорогой шерстяной жакет. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по слегка помятой блузке Ольги, по тёмным кругам под её глазами.
—Ну что, семейный ад в полном разгаре? — спросила она без предисловий, отодвигая пуфик для сумки Ольги.
Ольга скинула пальто, опустилась на стул, чувствуя себя школьницей, вызванной к строгой учительнице.
—Она ворвалась, Ира. С криками. При Серёже. Обозвала меня воровкой.
—Свекровь? — Ирина медленно поставила чашку. Её губы сложились в тонкую, понимающую улыбку. — Классика. Старая гвардия всегда играет на эмоциях. А Лёша? Где твой рыцарь в сияющих доспехах?
—Где он всегда, — горько выдохнула Ольга. — Где-то посередине. Склоняет голову.
—Ну конечно, — кивнула Ирина. — Он мастер по склонению головы. Так. С чего начался сыр-бор? Понятно, что с денег.
Ольга коротко пересказала историю с квитанцией,с вопросами о наследстве, о «честном слове» Алексея.
—И что ты хочешь от меня, Оль? Сочувствия? — Ирина прищурилась. — Оно у меня есть. Ровно полчаса. Потом у меня совещание. А совет у меня один: хватит быть тряпкой. Найми хорошего юриста. И выгони эту старуху из своей жизни раз и навсегда. У неё нет никаких прав. Ни юридических, ни моральных.
— Это не просто старуха, Ира. Это мать Алексея. И она… Она действительно помогала тогда. И мы…
—Мы что? — Ирина перебила её, и в её голосе зазвучали стальные нотки. — Мы должны были позволить им, этим «добрым родственникам», съесть нас с потрохами? Ты забыла, как всё было на самом деле? Или удобно забыла?
Ольга нахмурилась.
—О чём ты?
—О нашей маме, — холодно произнесла Ирина. — Ты думаешь, она не видела, что за человек твой Алексей? Добряк? Не спорю. Но слабак. И маменькин сынок. Она это знала. Она боялась за тебя. За Серёжу.
Ирина достала из сумки пачку сигарет, покрутила её в пальцах, но не закурила.
—Помнишь, как она перед самой смертью меня вызвала? Тебя не хотела тревожить. Она сказала тогда чётко: «Ольга в этом всём — дитя. Она верит в честное слово и в то, что семья — это святое. А твой зять… Он не плохой. Но он не умеет держать удар. И его мать всегда будет для него главной. Поэтому, Ирина, сделай так, чтобы Ольгу и внука не кинули на деньги». Она сама настояла на той схеме, на этих бумагах. Чтобы всё было юридически чисто и принадлежало тебе. Чтобы ты была защищена. От них. От его неудач. От его мамы. Она не доверяла им, Ольга. Наша мать. А ты теперь переживаешь из-за каких-то криков.
Ольга слушала, и её мир ещё больше раскалывался. Получалось, что её попытка сохранить деньги для сына, её осторожность — это не её подозрительность. Это была воля её умирающей матери. Предвидение. Защита. И она, Ольга, исполняла последний наказ, даже не осознавая его глубины. Но от этого не становилось легче. Чувство вины перед Тамарой Ивановной не растворялось, оно приобретало новый, более сложный оттенок. Получалось, две матери, две вдовы, не доверяли друг другу и своим детям, выстраивая баррикады из денег и бумаг.
— Она сказала «не дай их кинуть»? — тихо переспросила Ольга.
—Именно так. Потому что видела, на что способны нормальные люди, когда пахнет жженым. А у тебя тогда уже пахло. Лёшин бизнес горел, кредиторы звонили. Мама боялась, что они, эти двое, свекровь с сыном, сговорятся и оставят тебя с ребёнком у разбитого корыта. Вот и вся правда. Так что твоя «тайная» бухгалтерия — это не твоя придумка. Это план спасения по завещанию. Так что выбрось эти дурацкие угрызения. Ты всё сделала правильно.
Правильно. Слово казалось таким чужим. Ольга посмотрела на свои руки. Они сделали всё правильно? Тогда почему сейчас ей так плохо? Почему сын не выходит из комнаты?
---
Тем временем Сергей, натянув старый потрёпанный худи, вышел из дома. Он не знал, куда идти. Школа? Не сегодня. Он просто шёл под дождём, без зонта, чувствуя, как капли стекают за воротник. Ноги сами понесли его туда, куда он часто ходил в детстве — к небольшому старому дому на окраине, где жила бабушка Тамара.
Он постучал. Дверь открылась не сразу.
—Серёженька? — удивлённо, с краюхой недоеденного хлеба в руке, на пороге стояла Тамара Ивановна. Она выглядела постаревшей на десять лет. Глаза были красными и опухшими. — Ты что тут? Заблудился, что ли? Заходи, быстро, промокнешь совсем.
Он зашёл в знакомую, уютную и бедную кухню. Пахло тем же, чем всегда — сушёной мятой, старыми деревянными шкафами и тишиной. Без запахов «общего благополучия» их квартиры.
—Я так… Просто, — пробормотал он, снимая мокрый худи.
—Голова не болит? Обувь-то промочил! — засуетилась бабушка, забыв на миг про все свои горести. — Сейчас я тебе носки сухие поищу, гречку с котлетой разогрею…
— Не надо, ба, — сказал он. — Я не есть. Я просто… — он огляделся. Взгляд упал на потолочную лампочку в коридоре, которая мигала уже пару недель. — Лампочку поменять помочь? У тебя же стремянка тяжёлая.
Тамара Ивановна замолчала, смотря на него. В её взгляде была буря — любовь, боль, стыд за вчерашний спектакль.
—Ладно, — тихо сказала она. — Поможешь. Стой, я стремянку принесу.
Он молча поменял лампочку, вкрутил новую. Свет залил коридор ровным, жёлтым светом. Он спустился, отнёс стремянку на балкон. Бабушка стояла на кухне, опершись о стол, и смотрела в окно.
—Бабушка, — вдруг сказал он, не оборачиваясь, вытирая руки об старые джинсы. — А если бы… если бы папа тогда не взял твои деньги. Он бы… он был бы сейчас с нами?
Тишина стала густой и звенящей. Потом он услышал сдавленный звук. Оборачиваться было страшно. Он обернулся. Тамара Ивановна стояла, прижав ко рту скомканный фартук. Плечи её тряслись. По морщинистым щекам, сбегая к уголкам сжатых губ, катились беззвучные, тяжёлые слёзы. Она не рыдала. Она плакала так, как плачут от самой последней, отчаянной боли, которую уже не спрячешь и не перетерпишь. Плакала о сыне, который не смог. О деньгах, которые оказались важнее доверия. О внуке, который задал единственный вопрос, на который у неё не было честного ответа.
Сергей не подошёл, не обнял. Он застыл на месте, испуганный этой тихой, взрослой скорбью. Он понял, что вчерашний крик — это было ничего. А вот эти слёзы без звука — это было всё. И эта «всё» было таким огромным и страшным, что ему самому захотелось плакать. Но он сжал кулаки в карманах. Мужчины не плачут. Как папа. Он просто смотрел, как плачет самая сильная женщина, которую он знал. И мир окончательно перевернулся.
Работа не клеилась. Алексей сидел перед монитором, и буквы расплывались в бессмысленные чёрточки. Голова гудела от бессонной ночи, от эха вчерашних слов. «Мы же договорились… по-хорошему…» Его собственная фраза, жалкая и беспомощная, преследовала его, как навязчивый мотив.
Он не мог больше находиться в этом офисе, среди притворно деловых лиц и ровного гудения техники. Сказав начальнику, что плохо себя чувствует, он вышел на улицу. Сырой воздух пахёл прелыми листьями и бензином. Куда идти? Домой, где висит тяжёлое молчание? К матери, чтобы выслушать новый поток горьких упрёков? Он боялся и того, и другого.
Ноги сами понесли его на старую дачу, вернее, на участок с небольшим щитовым домиком, доставшимся от отца. С тех пор как отец умер, Алексей редко сюда наведывался. Мать не любила это место — слишком много воспоминаний. Но здесь, в пыльном сарайчике, хранились коробки с отцовскими вещами. Алексей вдруг отчаянно захотел туда. Не чтобы что-то найти, а просто побыть среди следов человека, который, как ему всегда казалось, никогда не испытывал этой унизительной растерянности, никогда не прятал глаза.
Сарай пахнул плесенью, старым деревом и мышами. Он отыскал коробку, надписанную чётким отцовским почерком: «Бумаги». Сесть было некуда, поэтому он опустился прямо на земляной пол, прислонившись спиной к прохладной стене, и стал доставать папки.
Сначала шли старые счета, технические паспорта на давно несуществующую технику. Потом он наткнулся на пачку писем в синих самодельных конвертах. Письма отца к матери, написанные в командировки, ещё в те времена, когда между городами ходили поезда, а не самолёты. Алексей никогда их не читал, считая это слишком личным. Сейчас он осторожно развернул пожелтевший листок.
«…Тамарочка, здравствуй, родная. Сегодня снова был трудный разговор на работе. Предлагали пойти на сделку с совестью, сулили большие блага. Отказался. Знаю, нам тяжело, Лёшке новые сапоги нужны, но я не могу иначе. Помнишь, как мой отец говорил: честность — не камень на шее, а стержень внутри. Без него человек гнётся и ломается. Лучше будем есть одну картошку, но смотреть друг другу в глаза без стыда…»
Алексей отложил письмо. «Стержень внутри». У отца он был. А у него, у Алексея? Куда делся этот стержень? Он сломался, растворился в желании угодить всем, в страхе конфликтов, в удобных полуправдах. Он согнулся. И теперь ломался, причиняя боль всем вокруг.
Ему захотелось понять, откуда взялась эта железная хватка у Ольги, её почти болезненная потребность контролировать каждую копейку, её недоверие. И вспомнился давний разговор, обрывок фразы, оброненный когда-то её сестрой Ириной: «Наш папаша тоже хотел как лучше, а получилось как всегда…»
Он достал телефон, долго листал контакты, пока не нашёл номер старика Николая Петровича, бывшего сослуживца матери Ольги, с которым как-то пересеклись на поминках. Тот ещё держался в строю, подрабатывал сторожем на складе.
Звонок был неуместным, Алексей это понимал. Но он уже не мог остановиться.
—Николай Петрович? Извините за беспокойство, это Алексей, муж Ольги, дочери Анны Семёновны… Да-да… Вопрос, возможно, странный. Вы давно знали их семью. Вы не помните… что случилось с отцом Ольги? С Владимиром? Почему они тогда так… резко всё потеряли?
На том конце провода затянувшаяся пауза, потом тяжёлый вздох.
—Лёша, ну ты даёшь. Стариковские кости ворошить… Ну ладно. Раз звонишь, наверное, надо. Володя… Он был не плохой мужик. Весёлый, хваткий. Но азартный. Не в карты, нет. На разные «деляги» подписывался. Хотел семью на иностранный автомобиль посадить, да в кооперативную квартиру. Время такое было — все кинулись в бизнес. Только бизнес его был… как бы помягче… воздушный. Взял большие деньги у сомнительных людей, под честное слово, понимаешь? А потом схема рухнула. И эти люди пришли не с цветами.
Ещё одна пауза, будто старик набирал воздух.
—Анна, Олина мать, всё узнала, когда уже поздно было. Чтобы его… целым оставить, всё распродала. Дачу, машину, свои золотые вещи. Квартиру ихнюю большую на две маленькие поменяла. В одну, ту, что потом продали, сами переехали. Вторую — чтобы долги закрыть. Он, Володя, после этого как сдулся. Ходил тенью. И Ольга с Ириной… они же всё видели. Как мама ночами плакала, как на еде экономили. Особенно Ольга. Она старше, она всё впитала. Ирка отгородилась цинизмом, а Ольга… она решила, видимо, что спасение только в жёстком контроле. Чтобы никогда, слышишь, никогда не оказаться в таком беспомощном положении, как её мать.
Алексей слушал, и кусочки пазла с грохотом вставали на свои места. Её холодность, её бухгалтерская скрупулёзность, её ужас перед любым финансовым риском — это был не скупердяйство. Это был глубокий, детский страх, выжженный в памяти. Страх, что твой мир рухнет в одночасье из-за чьего-то «честного слова» и пустых амбиций. И её мать, умирая, завещала ей не доверять. В том числе — ему, Алексею, чьё «честное слово» уже однажды оказалось пылью. Она защищала дочь от мужчин, которые не умеют держать удар. Как её собственный муж.
Он поблагодарил Николая Петровича глухим голосом и отключился. В сарае стало совсем темно. Он сидел в потрясении, перебирая в руках отцовские письма о честности и картошке. Две правды столкнулись лбами в его сознании: правда отца, требовавшего прямоты любой ценой, и правда жены, вынужденной выживать в мире, где мужские слова ничего не стоят.
Механически он продолжал перебирать бумаги. И вдруг его пальцы наткнулись на листок, сложенный вчетверо, явно более новый, чем остальные. Он развернул его. Машинописный текст, кое-где пропечатанный криво, фиолетовая краска старой ленты. Расписка.
«Я, Тарасова Тамара Ивановна, даю настоящую расписку в том, что передала сотруднику Петрову В.И. денежную сумму в размере пять тысяч рублей (цифрами: 5000) для урегулирования вопроса по делу моего сына, Алексея Тарасова, от 17 ноября 2008 года.»
Внизу — подпись матери. Дрожащая, но узнаваемая. И дата. Как раз тот самый год, когда у него были крупные неприятности на прежней работе. Он тогда взял на себя вину за ошибку своего друга, начальство грозилось увольнением и даже уголовным делом за халатность. И потом… потом всё как-то замялось. Он думал, обошлось, отделался выговором. А оказывается, не обошлось. Оказалось, мать пошла и… «урегулировала вопрос». Дала взятку. Чтобы спасти его. Купила ему будущее, запятнав свою безупречную, с точки зрения отцовских писем, честность.
Он сидел, сжимая в руках этот листок, этот уродливый плод материнской любви и его собственной слабости. Всё было не так. Мать не была белой и пушистой святой. Она была такой же, как Ольга. Как он сам. Готовая на компромисс с совестью ради того, кого любит. Она купила ему прощение тогда, а теперь требовала назад не деньги, а ту самую, неподкупную честность, которую сама же и нарушила. Ирония была горькой, как полынь.
Он поднялся с пола, отряхнул брюки. В кармане жгло расписку, как раскалённый уголь. Темнота за окном была уже полной. Он поехал домой, но не заходил сразу, а посидел в машине, глядя на освещённые окна своей квартиры. В одном, в комнате Сергея, свет был приглушённым. Мальчик, наверное, снова в наушниках, пытаясь отгородиться от взрослого безумия.
Алексей глубоко вздохнул. Теперь он знал правду. Вернее, знал слишком много правд. И понимал, что тишиной и вздохами это уже не разрешить. Он должен говорить. Сначала с тем, кто, как и он, боялся правды больше всего.
Вечер наступал ранний, хмурый и безнадёжный. Ольга стояла у подъезда старого дома, где жила Тамара Ивановна, и не могла заставить себя нажать кнопку домофона. В руках она сжимала папку с распечатками. Не для оправдания. Скорее, как белый флаг, как доказательство, что она готова к разговору без крика.
Она поднялась на третий этаж и постучала. Негромко, но твёрдо.
Из-за двери послышались медленные шаги.Щёлкнул замок. На пороге стояла Тамара Ивановна в том же старом халате, с лицом, опустошённым и безразличным. Увидев Ольгу, она не удивилась, не рассердилась. Её глаза просто отразили ту же усталость.
—Входи, — тихо сказала свекровь и отвернулась, пропуская её внутрь.
Кухня была такой же, как вчера: чистой, аскетичной, с запахом сушёной мяты. На столе стоял недопитый стакан остывшего чая. Тамара Ивановна не предложила сесть, но сама опустилась на стул, будто её ноги не держали.
—Пришла заканчивать? — спросила она без выражения. — Добивать старуху? Говори, что хотела.
—Нет, — сказала Ольга, оставаясь стоять. Она положила папку на стол. — Я пришла показать. Всё. Потом… потом я, наверное, уйду. И вы больше меня не увидите. Если так будет лучше.
Тамара Ивановна медленно подняла на неё взгляд. В нём мелькнуло что-то живое — недоумение, настороженность.
Ольга открыла папку,достала листы, аккуратно положила перед свекровью.
—Вот выписка со счёта, куда поступили деньги от продажи маминой квартиры. Все движения. Тут, смотрите, — она ткнула пальцем, — сумма от продажи. Дальше: платёж за закрытие кредита Алексея, взятого на тот провальный проект. Здесь — ремонт в нашей квартире, когда лопнули трубы, помните? Тут — оплата прошлого года учёбы Серёжи в лицее. И вот, — она перелистнула страницу, — оплата курсов, из-за которых весь сыр-бор. Всё здесь.
Тамара Ивановна молча смотрела на цифры. Её руки лежали на коленях, неподвижные.
—А это что? — она всё же коснулась пальцем последней строчки.
—Остаток, — ровно сказала Ольга. — Четыреста тысяч. Неприкосновенный запас. На чёрный день.
—На чёрный день, — повторила свекровь, и в её голосе послышалась первая, тонкая трещина. — А мой чёрный день уже наступил. И что, этот запас для него не предназначен?
—Для кого? — Ольга наклонилась, её голос впервые за все эти дни дрогнул, потерял ледяную оболочку. — Для вас? А вы что сделаете, если у вас будет эта сумма? Купите себе покой? Отдадите их Алексею, чтобы он снова попытался «подняться» и снова всё проиграл? Или просто положите под матрас и будете бояться, что их у вас отнимут? Как я боюсь?
Она выпрямилась, сжав виски пальцами.
—Я так устала бояться, Тамара Ивановна. Вы не представляете, как я устала. С самого детства. Я боюсь, что всё рухнет. Что не будет денег на еду, на лекарства, на тёплую куртку для сына. Я боюсь оказаться такой же беспомощной, как была моя мама, когда её мир разлетелся в прах из-за отцовских авантюр. Я боюсь Алексеевых обещаний, потому что за ними всегда следует крах. И да, я зажала эти деньги. Я спрятала их. Как белка орех. Потому что я знаю — когда наступит настоящая беда, поможет только то, что спрятано. Ни его слова, ни ваша праведность, а вот этот вот цифры на счету. Вот эта моя подозрительность, моя жадность, как вы её называете. Это единственное, что у меня есть.
Ольга замолчала, переводя дух. Она сказала это. Вслух. И стены не рухнули.
Тамара Ивановна смотрела на неё широко открытыми глазами.В них не было уже ни гнева, ни осуждения. Было понимание. Страшное, горькое понимание.
—Деточка, — вдруг вырвалось у неё, старческое, ласковое слово, которого Ольга не слышала от неё никогда. — Да я-то… я-то ведь тоже всю жизнь боюсь.
Она отодвинула от себя листы с цифрами, как что-то ненужное, второстепенное.
—Я боюсь остаться одной. Совсем. В пустой квартире, где только телевизор бубнит. Боюсь, что сын, когда ему будет тяжело, не придёт, потому что я буду ему должна напоминать о его долгах и провалах. Боюсь, что внук вырастет и забудет дорогу. Эти деньги… они были моей последней попыткой купить себе место в вашей жизни. Не нахлебницей, не обузой, а тем, кто может помочь. Кто ещё нужен. А когда их не стало… Мне показалось, что меня вычёркивают. Стирают. Как старый, ненужный черновик.
Она замолчала, её взгляд ушёл куда-то вглубь, в прошлое.
—И я не святая, Ольга. И я ради сына на всё готова. Даже на самое подлое.
Ольга замерла.
—О чём вы?
—О расписке, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Которую он, наверное, уже нашёл. Если пошёл рыться в сарае. Он там всегда искал ответы у отца, когда терялся.
Она встала, неверными шагами подошла к старому серванту, достала из-за стопки салфеток ключ, открыла потайной ящичек. Оттуда она вынула не пачку денег, а простую школьную тетрадь в косую линейку. В ней, между страниц, лежал второй экземпляр той самой расписки, что нашёл Алексей. Она положила её на стол рядом с выпиской Ольги.
—Десять лет назад. У него были неприятности на работе. Большие. Ему грозило не просто увольнение. Он взял вину на себя, чтобы выгородить друга, а тот его потом и кинул. Пришла я к его начальнику, этому… Петрову. Унижалась, плакала. Он сказал: «Все решаемо, Тамара Ивановна, но нужны ресурсы». И я отдала. Отдала свои, отложенные на похороны, деньги. Взяла расписку, дура, как будто это что-то значило. Купила ему чистое будущее. И заставила того человека уничтожить все бумаги. А себе… себе эту гадость оставила. На память. Чтобы всегда помнить, на что способна мать. И на что способны люди.
Она смотрела на расписку с таким отвращением, будто это была не бумага, а паутина.
—И теперь он знает. Что его честность, его прямолинейность, всё, чему учил его отец… всё это я обменяла на взятку. На грязные деньги. Я сломала его веру в справедливость ещё тогда. А теперь требую от него честности? Требую от тебя? Да кто я такая после этого?
Ольга слушала, и её собственные страхи, её расчёты вдруг показались мелкими, детскими. Перед ней стояла женщина, которая совершила настоящее падение. Не для себя. Для сына. Как и она, Ольга, копила деньги не для себя, а для Сергея. Они были зеркалами друг друга. Разными, кривыми, но отражающими одну и ту же боль, один и тот же страх — потерять того, кого любишь.
Она медленно подошла к столу,села напротив свекрови. Они сидели, разделённые столом, двумя исповедями и внезапно наступившим миром, в котором больше не нужно было защищаться.
— Мы все чего-то боимся, — тихо сказала Ольга. — И все ради этого чего-то идём на сделку с совестью. Мама моя — чтобы спасти отца. Вы — чтобы спасти Алексея. Я — чтобы спасти Серёжу. И все мы друг друга за это ненавидим. Это так… глупо.
—Так и живём, — кивнула Тамара Ивановна, и по её щеке снова скатилась слеза, но уже не одинокая. — Всю жизнь боимся и покупаем, покупаем и боимся.
В этот момент на кухне резко, без стука, распахнулась дверь. На пороге, запылённый, с лицом, искажённым смесью ярости и боли, стоял Алексей. В его руке, сжатой в белый костяк кулака, торчал смятый листок. Он тяжело дышал, глядя на них обеих, сидящих за столом, над двумя расписками — финансовой и нравственной.
—Я всё знаю, — выдавил он хрипло. — Всё.
Тишина в маленькой кухне стала плотной, звонкой, будто воздух превратился в хрусталь. Алексей стоял на пороге, и его фигура, всегда чуть ссутуленная, сейчас была выпрямлена неестественным, болезненным напряжением. В правой руке, прижатой к бедру, он сжимал тот самый листок. Левой он опёрся о косяк, как будто не доверял своим ногам.
Ольга и Тамара Ивановна замерли, глядя на него. Исповедь, только что связующая их, оборвалась, оставив после себя уязвимость и стыд. Они были застигнуты — не на месте преступления, а на месте откровения.
— Я всё знаю, — повторил Алексей, и его голос уже не хрипел, а звучал глухо, ровно, без интонаций. Он шагнул в комнату, и дверь медленно закрылась за ним с тихим щелчком. — Знаю про взятку. Знаю про чёрный день. Знаю про страх. Всего только и знаю, что всё знаю. А поступать — не умею.
Он прошёл к столу, не глядя на женщин, и опустил смятую расписку рядом с её копией и выпиской Ольги. Три документа легли рядом, как улики одного большого, семейного дела.
—Серёжа дома? — спросил он, подняв на Ольгу взгляд. В его глазах не было привычного бегства. Была усталая, но собранная решимость.
—Д-дома, — с трудом выговорила Ольга. — В комнате.
—Позови его, пожалуйста. Всё. Хватит.
Ольга хотела возразить, что не надо втягивать ребёнка, но что-то в лице мужа остановило её. Она молча вышла в коридор. Через минуту она вернулась с Сергеем. Мальчик вошёл, заложив руки в карманы огромных спортивных штанов, его взгляд скользнул по бабушке, по отцу, упёрся в пол. Он был настороже, как зверёк, ожидающий новой вспышки гнева.
— Садись, сын, — сказал Алексей негромко.
Сергей неуверенно опустился на свободный стул в углу,отдалившись ото всех.
Алексей глубоко вздохнул,обвёл взглядом их всех: мать, опустившую голову, жену, стиснувшую руки на коленях, сына, смотрящего исподлобья.
—Суд устроили. А судьи кто? — он горько усмехнулся. — Все виноваты. И я больше всех. Я — причина.
Он ткнул пальцем в расписку.
—Из-за моей слабости, из-за того, что не смог поставить наглого друга на место, мама пошла на унижение и дала взятку. Она сломала свои принципы ради меня. И с тех пор я не могу смотреть ей прямо в глаза, потому что чувствую этот её грех на себе. Я стал перед ней вечным должником. Не по деньгам. По совести.
Палец переместился к выписке Ольги.
—Из-за моей несостоятельности, из-за проваленных проектов и пустых обещаний, моя жена перестала мне доверять. Она стала копить, прятать, бояться. Как её мама боялась. И её мама, умирая, завещала ей не доверять мне. Потому что я — такой же, как её отец. Человек громких слов и тихих провалов. И она права.
Он отступил на шаг, опёрся руками о стол, будто ему нужно было удержаться.
—И вы знаете что? Вы обе — вы поступили одинаково. Вы обе, из любви и страха, пошли на сделку с собственной честностью. Мама — купила мне чистое прошлое. Оля — пытается купить Серёже безопасное будущее. А настоящее? Настоящее вы оставили мне. Пустое. Потому что я, ваш муж и сын, оказался пустым местом. Буфером между двумя сильными, напуганными женщинами. Которым только дай повод — и они разорвут друг друга, защищая то, что им дорого. А я в лучшем случае просто вздохну.
Ольга попыталась что-то сказать, но Алексей резко поднял руку.
—Нет. Теперь моя очередь говорить. Я молчал десять лет. Теперь буду говорить.
Он выпрямился.
—Вот моё решение. Оно будет исполнено. Выслушайте до конца.
Он посмотрел на мать.
—Ты получишь квартиру. Не эти деньги с остатка, они — Олины. Я возьму кредит. Небольшую, но отдельную квартирку, в нашем же районе. Чтобы у тебя был свой угол. Свой ключ. Своя крепость. Ты не будешь ни от кого зависеть.
Потом взгляд перешёл на Ольгу.
—Остаток с того счёта, все деньги, ипотеку с этой квартиры — мы рефинансируем. Все остатки, все «чёрные дни» консолидируем в один общий фонд. На учёбу Серёжи. Но управлять им будем втроём. Ты, я и мама. Каждая крупная трата — общее решение. Никаких тайных счетов. Никаких квитанций, которые становятся оружием.
Он наконец посмотрел на сына.
—А ты, Сергей, будешь видеть эту кухню. Где мы сейчас решаем. Будешь знать цену деньгам и цену слов. И выберешь сам, куда и на что они пойдут. Когда придёт время.
В комнате повисло молчание. Предложение было не взлётом, не блестящим решением. Оно было тяжелым, трудным, пахнущим долгами и компромиссами. Но в нём была неуклюжая, впервые проявленная ответственность.
—И откуда ты… кредит… — начала Тамара Ивановна, и голос её дрогнул.
—Устроюсь на вторую работу. Буду таксистом по ночам, если надо. Я отработаю. И свой долг тебе, мама. И своё доверие тебе, Оля.
Ольга смотрела на него, и в её глазах, помимо изумления, медленно проступало что-то похожее на уважение. Не как к герою, а как к человеку, который наконец-то встал с колен.
—Это… это безумие, — тихо сказала она. — Мы и так еле тянем.
—А сейчас мы не тянем вообще, — отрезал Алексей. — Мы разваливаемся. Я предпочитаю тяжело тащить, но вместе, чем легко разбежаться по углам.
И тогда поднялся Сергей. Он встал, и его подростковая сутулость куда-то исчезла. Он вынул руки из карманов.
—Мне не нужна эта ваша школа в Англии, — сказал он чётко, глядя прямо на отца. — Я вообще не уверен, что хочу туда ехать. Я хочу, — он обвёл взглядом всех, и в его голосе впервые зазвучала не детская обида, а взрослая, горькая требовательность, — я хочу, чтобы бабушка жила с нами. Чтобы вы все перестали шептаться и кидаться бумажками. Чтобы дома пахло не ссорой, а… просто домом. Чтобы она, — он кивнул в сторону Тамары Ивановны, — пекла свои пироги у нас на кухне, а не тут одна. Вот что я хочу.
Он сказал это и замолчал, как будто выдохнул что-то огромное, что давно давило ему на грудь.
Его слова повисли в воздухе,простые и невероятные. Они перечеркнули все расчёты, все планы о разделе имущества и финансовых потоках. Они говорили не о деньгах, а о страхе одиночества. И этот страх, как выяснилось, был у всех один на четверых.
Решение созревало не мгновенно. После той вечерней речи Алексея в кухне свекрови наступила не тишина, а странное, сосредоточенное молчание. Каждый переваривал услышанное. Сергей ушёл первым, сказав короткое «Я спать». Но ушёл он, не хлопнув дверью, а тихо прикрыв её за собой.
На следующее утро Алексей, не сказав ни слова, ушёл в банк. Ольга, отменив все встречи, осталась дома. Она сидела в той самой гостиной, где разыгрался первый акт драмы, и смотрела на солнечный луч, пылящий на паркете. Вчерашние слова сына жгли сознание: «Чтобы бабушка жила с нами». Это была детская, казалось бы, просьба. Но в ней был страшный для Ольги смысл — окончательный отказ от её крепости, от её контролируемого мира. Пустить в свой дом, в своё пространство человека, с которым только что воевала не на жизнь? Это казалось безумием.
Вечером вернулся Алексей. Он выглядел измотанным, но спокойным. Положил на стол предварительные расчёты по кредиту и рефинансированию.
—Всё реально, — сказал он просто. — Тяжело, но реально. Если продать дачу, которую мама не любит, получится легче. Квартирку я присмотрел. В соседнем доме, через двор. Однокомнатную. Но мама сказала, что не поедет.
Ольга подняла на него глаза.
—Что значит, не поедет? Отказывается?
—Не отказывается. Говорит: «Не поеду я в другую клетку. Старая буду в новой тюрьме сидеть. Деньги ваши берегите».
И тогда Ольга поняла. Тамара Ивановна не хотела денег или отдельной квартиры. Она, как и Сергей, хотела не вещей, а чувств. Места в семье, а не в недвижимости. Её отказ был последней, отчаянной попыткой быть не пристроенной, а настоящей.
На следующий день Ольга пошла к свекрови сама. Без папок, без распечаток. С пустыми руками.
Тамара Ивановна открыла дверь.Она как будто ждала.
—Заходи, — сказала она, и в её голосе не было ни вчерашней надломленности, ни прежней воинственности. Была усталость.
—Я по поводу вчерашнего, — начала Ольга, стоя в коридоре. — Про отказ.
—Я не шантажирую, — тихо прервала её свекровь. — Я правда не поеду. Мне одной страшно. А вам всем вместе — тесно. Так что оставим всё как есть.
— Сергей хочет, чтобы вы жили с нами, — выдохнула Ольга. — И я… — она запнулась, подбирая слова, которые не были бы ложью. — И я думаю, что, возможно, это единственный способ всё починить. Не разделить, а сложить заново. Но на других условиях.
Она сделала шаг вперёд.
—У нас есть большая лоджия. Застеклённая, тёплая. Её можно переделать. Сделать там гостиную. С отдельным входом с улицы, если хотите. С вашей мебелью, вашими книгами, вашим телевизором. Это будет ваша комната. Но в нашем доме. Вы не будете приживалкой. Вы будете… хозяйкой этой комнаты. И, если захотите, нашей общей кухни. Чтобы пироги, о которых говорил Серёжа, пахли на нашей плите. Чтобы он приходил из школы и шёл не в пустую квартиру, а к вам — уроки проверить или просто чаю выпить.
Ольга говорила, и сама слышала, как это звучит: неловко, наивно, как проект школьницы. Но она говорила искренне.
Тамара Ивановна слушала,не перебивая. Её взгляд был прикован к рукам Ольги, которые теребили край куртки.
—И Алексей согласен? — наконец спросила она.
—Это была его идея — дать вам свой угол. Просто мы не так его поняли. Угол — не обязательно отдельная квартира. Угол может быть и в общем доме. Если в этом доме… перестанут враждовать.
Тамара Ивановна медленно пошла на кухню, села на свой привычный стул.
—Страшно, — призналась она просто. — Вдруг опять что-то не так. Вдруг слово не то скажу.
—Я тоже боюсь, — тихо сказала Ольга, оставаясь стоять. — Но, кажется, я больше боюсь того, что будет, если мы не попробуем. Если Сергей уйдёт от нас, от всех, с этим каменным лицом. Навсегда.
Имя внука стало последним аргументом. Тамара Ивановна кивнула.
—Ладно, — сказала она. — Попробуем. Но чтобы всё честно. И за переделку я заплачу со своих. С того, что осталось. Не вашими деньгами буду стены свои обустраивать.
---
Месяц спустя в их квартире пахло не ссорой. Пахло свежей краской, древесной пылью и, всё чаще, — дрожжевым тестом. Переделка лоджии в светлую комнату-гостиную с отдельной дверью на маленький балкон была в разгаре. Деньги с продажи дачи, которую Тамара Ивановна наотрез отказалась оставлять, пошли на материалы и работу бригады. Часть остатка с того злополучного счёта Ольга, после общего совета, перевела на специальный образовательный вклад на имя Сергея. Не для Англии. «На будущее. Куда захочет», — сказали ему. Алексей оформил кредит, но не на квартиру, а на погашение части их общих ипотечных платежей, чтобы снизить ежемесячную нагрузку. Работал он теперь действительно больше, но возвращался домой не в пустующую квартиру, а на стройписьмо, где его ждал сын, готовый подать инструмент, и мать, звавшая к незамысловатому, но горячему ужину.
Финальный акт произошёл в день, когда строители ушли, оставив после себя идеально ровные стены и пахнущую деревом чистоту. Тамара Ивановна переехала. Не со всем скарбом, а с самым главным: с фотографиями, с отцовским старым креслом, с шкатулкой, где лежали те самые письма о честности и картошке, и с тяжёлой чугунной сковородой для пирогов.
Они собрались за общим, теперь действительно общим, кухонным столом. Было тесно. Физически тесно: не хватало стулья, Сергей сидел на табуретке. Было неловко: разговор клеился с трудом, обходили острые углы, говорили о ремонте, о погоде. Но не было той ледяной пустоты, что была месяц назад.
Тамара Ивановна, как и обещала, испекла пирог с яблоками. Он дымился на столе. Она разлила чай по кружкам, потом потянулась к высокой хрустальной сахарнице — тяжелой, старомодной, с отбитым краем. Эту сахарницу Ольгина мама привезла когда-то из Прибалтики, это была одна из немногих вещей, переживших все их семейные потрясения. Ольга берегла её, но никогда не ставила на стол при свекрови. Слишком явный символ её прошлого, её семьи.
Тамара Ивановна протянула сахарницу через стол.
—Держи, положи себе. Ты любишь послаще, — сказала она, не глядя на Ольгу, будто речь шла о чём-то обыденном.
Ольга замерла на секунду. Потом медленно протянула руку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись на холодной, отполированной грани хрусталя. Не объятие, не слова примирения. Просто передача сахарницы. Но в этом жесте было всё: неуверенное предложение мира, осторожное принятие, признание права друг друга на память, на привычки, на место за этим тесным столом.
Ольга взяла сахарницу, положила себе две кускá, тихо сказала «спасибо». Алексей, наблюдавший за этой сценой, задержав дыхание, медленно выдохнул. Сергей, отломив корочку пирога, незаметно улыбнулся, глядя в свою кружку.
Мир, который начался в этот вечер, был не тем, что был раньше. Он не был ни раем, ни идиллией. Он был сложным, колючим, полным невысказанного и незажившего. В нём были долги, страх новых ошибок и память о старых ранах. Но в нём было главное: общая, пусть и шаткая, почва под ногами. И хрупкая, драгоценная надежда на то, что с этого, пожалуй, и начинается настоящий дом. Тот, где страхи признают вслух, а сахарницу передают из рук в руки, не боясь обжечься.