Запах ударил в нос еще на лестничной площадке. Тяжелый, приторно-сладкий, с нотками вишни и горького миндаля.
Я замерла у своей двери, не вставив ключ в замочную скважину.
Это был мой «Том Форд». «Lost Cherry».
Флакон за пятнадцать тысяч, который я купила себе с годовой премии. Я берегла его как зеницу ока. Пшикала по чуть-чуть, только по большим праздникам или когда настроение было совсем на нуле. Полтора года флакон стоял почти полный.
В подъезде пахло так, будто здесь взорвалась парфюмерная фабрика. К этому аромату примешивался кислый дух соседских щей и застарелого табака.
Сердце ухнуло куда-то вниз.
Я резко повернула ключ. Замок поддался с трудом — муж обещал смазать еще месяц назад, да все «руки не доходят».
В прихожей вонь стала невыносимой. До рези в глазах.
На банкетке, вальяжно раскинув ноги, сидела Тамара Игоревна. Моя свекровь.
Она была в своем старом пальто с облезлым воротником из искусственного меха. На голове — вязаная шапка, которую она не сняла.
В руках она вертела пустой красный флакон.
— О, Леночка! — Она расплылась в улыбке, обнажая ряд золотых коронок. — А я вот решила освежиться. А то в поликлинику идти, к эндокринологу, а там очереди, духота. Надо же прилично пахнуть.
Я выронила пакет с продуктами.
Глухо ударилась об пол банка с горошком. Покатилось по грязному коврику яблоко.
Я смотрела на флакон.
Пустой.
Совершенно пустой. Стекло даже не блестело остатками жидкости.
— Вы... вы что сделали?
Голос сел. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. Захотелось пить. Прямо из-под крана, холодной, ржавой воды.
— Ну чего ты застыла? — Свекровь сунула флакон мне в руки, как ненужный мусор. — Хорошие духи. Стойкие. Я, правда, не рассчитала немного, дозатор у тебя тугой. Брызнула, а оно как польется. Пришлось растереть.
Она потерла ладони о свое пальто.
— Зато теперь пахну как королева! А то вечно корвалолом несет.
Я прошла в комнату. Ноги были ватными, но я держалась.
Виталик, мой муж, лежал на диване.
Телевизор орал на полную громкость. Новости. Опять пугали ростом ключевой ставки и ценами на бензин.
На животе у Виталика стояла тарелка с бутербродами. Крошки сыпались на обивку. Рядом, на подлокотнике, примостилась кружка с чаем, оставляя мокрый след на ткани.
— Виталик, — тихо сказала я.
Он не повернулся.
— А? Лен, ты пришла? Там мать жаловалась, у нее давление. Ты бы померила ей.
— Виталик, твоя мама вылила на себя мои духи.
— Ну и что? — Он наконец оторвался от экрана. Откусил бутерброд. Колбаса свисала с края. — Жалко, что ли? Это ж духи, вода. Выветрится.
— Это пятнадцать тысяч, Виталик.
— Сколько?! — Он поперхнулся. Закашлялся, брызгая крошками на футболку. — Ты гонишь? Пятнадцать косарей за вонючку? Лен, ты больная? Мы кредит за машину закрыть не можем, а ты деньги на ветер пускаешь?
В комнату заглянула Тамара Игоревна. Амбре от нее шло такое, что у меня зачесался нос. Сильно, до чиха.
— Что тут за шум? — Она поджала губы. — Лена, ты что, из-за пузырька скандал устроила? Для матери жалко? Я сына вырастила, ночей не спала! А тебе какой-то спирт дороже родного человека?
У меня в ушах зазвенело. Тонко, противно. Пииии.
Я потерла переносицу. Рука пахла поручнем метро — металлом и грязью. Я даже руки не помыла.
— Тамара Игоревна. — Я старалась говорить спокойно, но внутри все клокотало. — Это были мои деньги. Моя премия. Я не просила у вас ни копейки. А вы пришли в мой дом, залезли в мой шкаф, взяли мою вещь и уничтожили ее.
— Уничтожила? — Свекровь картинно схватилась за сердце. — Витя! Ты слышишь? Она меня вандалом называет! Я просто побрызгалась! Я, может, хотела, чтобы доктор на меня внимание обратил! Я женщина еще в соку!
— Мам, успокойся, тебе нельзя волноваться. — Виталик вскочил с дивана. Тарелка упала, бутерброд шлепнулся маслом вниз на ковер. — Лен, ты берега попутала? Извинись перед матерью.
— Извиниться?
Я посмотрела на жирное пятно на ковре.
Посмотрела на мужа. В растянутых трениках. С трехдневной щетиной.
Посмотрела на свекровь, которая воняла моим «Томом Фордом» так, что мухи бы дохли на подлете.
— Нет.
Я пошла на кухню.
Там было грязно.
Утром Виталик жарил яйца. Сковородка стояла на плите, в застывшем жиру плавала скорлупа. На столе — липкая клеенка, вся в пятнах от чая. В раковине гора посуды.
Я села на табуретку.
Достала телефон.
Зашла в приложение банка.
Кредит на машину. Остаток — 300 000 рублей. Платеж 25-го числа.
Ипотека. Остаток — 2 миллиона. Платеж 10-го.
Моя зарплата — 80 тысяч. Зарплата Виталика — 45 тысяч (он работает охранником сутки-трое, остальное время «ищет себя» на диване).
— Лена! — Виталик ворвался на кухню. — Ты чего ушла? Мама плачет! У нее криз сейчас будет!
— Пусть «Скорую» вызывает. Заодно врачи оценят аромат.
— Ты стерва! — Он ударил кулаком по столу. Солонка подпрыгнула и упала. Соль рассыпалась по липкой клеенке. — Жадная, мелочная стерва! Пятнадцать тысяч... Да лучше бы ты продуктов нормальных купила! Мяса! А то едим одни макароны!
— Мяса? — Я подняла на него глаза. — Виталик, а ты когда последний раз продукты покупал? В прошлом месяце? Пачку пельменей «Красная цена»?
— Я на машину коплю! На резину!
— Машина оформлена на меня. Кредит плачу я. Ты на ней ездишь к маме на дачу и с друзьями пиво пить.
— Не попрекай! — взвизгнул он. — Я мужик! У меня временные трудности!
— У тебя трудности последние пять лет.
В кухню вплыла Тамара Игоревна.
— Витенька, пошли отсюда. Здесь плохая аура. Она нас со свету сживет. Жлобиха. Я всем расскажу, какая у тебя жена. Пузырек пожалела! Да я бы тебе, Витя, последнюю рубаху отдала!
Я встала.
Стул противно скрипнул по линолеуму.
Подошла к раковине. Включила воду. Холодную.
Умыла лицо. Прямо руками, без мыла.
Стало чуть легче. Звон в ушах утих.
— Тамара Игоревна, — сказала я, вытирая лицо кухонным полотенцем, которое пахло кислым молоком. — Вы правы. Аура здесь плохая.
Я полезла в карман джинсов.
Достала ключи от машины.
Положила на стол.
— Виталик, ключи.
Он замер. Глаза загорелись.
— Че, даешь? Съездить маму отвезти?
— Нет. Ключи от квартиры. Клади на стол.
В кухне стало тихо.
Слышно было только, как капает кран (прокладку надо менять, Виталик обещал полгода назад) и как жужжит холодильник.
— В смысле? — Он глупо моргнул.
— В прямом. Квартира моя. Добрачная. Ты здесь не прописан. Твоя мама — тем более. Собирайте вещи. Оба.
— Ты гонишь? — Виталик побелел. — На ночь глядя?
— Время семь вечера. Автобусы ходят. Такси работает.
— Ленка, не дури! Куда мы пойдем? У мамы ремонт, там дышать нечем!
— Зато пахнуть будет приятно. «Томом Фордом».
Тамара Игоревна открыла рот. Закрыла.
Потом набрала воздуха в грудь.
— Да ты... Да ты пожалеешь! Кому ты нужна, старая вешалка! В сорок лет одна останешься! С кошками!
— Лучше с кошками. Они хотя бы не воруют мои вещи и не гадят мне в душу.
Я взяла телефон.
— У вас двадцать минут. Потом я вызываю полицию. Скажу, что посторонние в квартире.
— Ты не сделаешь этого! — заорал Виталик.
— Сделаю. Я злая. Я жадная. Я стерва. Ты сам сказал.
Я вышла в коридор.
Открыла входную дверь настежь.
С лестницы тянуло сквозняком.
— Время пошло.
Они собирались долго.
Виталик швырял вещи в спортивную сумку, матерился. Разбил мою любимую вазу в прихожей — «случайно» задел локтем. Осколки разлетелись по полу. Я даже не дернулась.
Свекровь причитала, хваталась за сердце, пила мои лекарства из аптечки (не спросив).
Я стояла в дверях кухни и смотрела.
Ни жалости. Ни боли.
Только брезгливость. И усталость.
Когда они выходили, Тамара Игоревна остановилась в дверях.
Запах от нее стал еще резче — смесь духов, пота и валерьянки.
— Ты проклята, — прошипела она мне в лицо. — Счастья тебе не будет.
— Зато денег будет больше, — ответила я. — На пятнадцать тысяч в месяц. Как минимум.
Дверь захлопнулась.
Я повернула замок на два оборота. Потом на ночную задвижку.
Прислонилась лбом к холодному металлу двери.
Тишина.
Божественная тишина.
Я сползла... Нет.
Я пошла на кухню.
Достала веник. Смела осколки вазы.
Вытерла лужу от разбитого яблока в прихожей.
Открыла все окна. Настежь.
Холодный осенний ветер ворвался в квартиру, выдувая этот приторный, липкий запах вишни, вранья и наглости.
Села на диван. Тот самый, где лежал Виталик.
Увидела жирное пятно от бутерброда на ковре.
Надо вызвать химчистку.
Завтра.
Все завтра.
Телефон пиликнул.
Сообщение в Ватсапе от Виталика.
«Лен, ну ты че, обиделась? Мы у подъезда стоим. Маме плохо. Открой, поговорим. Я те деньги за духи отдам. С получки. Честно».
Я посмотрела на экран.
Нажала «Заблокировать».
Зашла в «Госуслуги». Подала заявление на развод.
Потом открыла приложение «Золотого Яблока».
Нашла свои духи.
«В корзину».
Денег на карте было впритык. Но скоро аванс.
И теперь этот аванс будет только моим.
Я пошла в душ.
Смыть с себя этот день.
В ванной, на полке, стоял его дешевый дезодорант.
Я взяла его двумя пальцами и бросила в мусорное ведро.
Туда же полетела его мочалка.
И старая зубная щетка с растрепанной щетиной.
Я вышла из душа, завернулась в халат.
В квартире было свежо. Запах выветрился.
Я налила себе чаю. С лимоном и мятой.
Села у окна.
В соседнем доме горели окна. Люди ужинали, ругались, мирились.
А я была одна.
И впервые за пять лет мне было спокойно.
Потому что лучше пахнуть одиночеством, чем чужой наглостью.
А как бы поступили вы? Выгнали бы мужа с мамой на ночь глядя или простили бы, ведь "это же просто духи"? И где та грань, когда жадность превращается в самоуважение? Пишите в комментариях!