Вжик. Вжик.
Звук был противный, скрежещущий. Металл терся о металл.
Я открыла глаза. На часах 6:15 утра. В комнате полумрак, шторы плотные, блэкаут, мы их специально покупали, чтобы высыпаться в выходной. Сегодня суббота.
Вжик.
Звук шел прямо от двери.
Я толкнула мужа в бок. Сережа всхрапнул, перевернулся на спину и зачмокал губами. Спит. Ему хоть танком по голове проедь — не проснется.
Я села на кровати. Голова гудела, будто с похмелья, хотя вчера я пила только чай с мятой.
Дверная ручка дернулась. Раз, другой. Потом что-то щелкнуло, и дверь нашей спальни медленно, со скрипом отворилась.
На пороге стояла Антонина Павловна.
В своем вечном застиранном халате в цветочек, с отверткой в руке. Волосы всклокочены, под глазами мешки.
Она деловито подошла к косяку, подковырнула ответную планку замка и с силой дернула. Шуруп звякнул об пол.
— Антонина Павловна? — Я натянула одеяло до подбородка. — Вы что творите?
Свекровь даже не обернулась. Она сунула планку в карман халата.
— Замки снимаю. Нечего тут запираться. В моем доме двери не закрывают. Честным людям скрывать нечего.
Я посмотрела на Сережу. Он продолжал храпеть, раскинув руки. Одеяло сползло, открывая его волосатый живот и старые семейные трусы в клетку, резинка на которых давно ослабла.
Зачесался нос. Сильно, до искр из глаз. Я потерла переносицу.
— Мы спим, — хрипло сказала я. — Шесть утра.
— Спят они. — Она наконец повернулась ко мне. В руке зажата отвертка, как кинжал. — Нормальные люди уже коров подоили бы, если б в деревне жили. А вы дрыхнете до обеда. Ишь, моду взяли — на ключ запираться. От матери родной щеколдой отгораживаться. Стыдоба.
Она развернулась и вышла, шаркая стоптанными тапками. Дверь осталась распахнутой настежь. Прямо в коридор, где напротив висело зеркало.
Теперь любой, кто идет в туалет, будет видеть нашу кровать.
Я встала. Ноги коснулись холодного ламината.
Подошла к двери. Попробовала закрыть. Язычок замка беспомощно клацнул. Фиксатора не было. Она выкрутила саму личинку поворотника.
В кухне загремели кастрюли. Запахло жареным луком. Тяжелый, жирный запах, который въедается в волосы за секунду.
Антонина Павловна начала готовить завтрак.
На кухне было душно. Форточка закрыта — свекровь боялась сквозняков («меня продует, я слягу, вы этого ждете»).
На столе, на липкой клеенке с узором из подсолнухов, стояла тарелка с горой оладий. Они плавали в масле. Рядом — банка сметаны, в которой торчала грязная ложка.
Сережа уже сидел за столом, уплетая оладьи. Майка на нем была та же, в которой спал.
— О, Ирка, садись! Мать оладушек напекла! Вкуснотища!
Я налила себе воды из графина. Стакан был мутный, с налетом. Надо бы помыть с содой, но прикасаться к чему-либо на этой кухне не хотелось.
— Сережа, твоя мама сняла замок с нашей двери.
Сережа перестал жевать. Масло текло по подбородку. Он вытер его тыльной стороной ладони.
— Ну сняла и сняла. Че ты начинаешь? Она же объяснила. Ей неприятно. Будто мы секреты от нее имеем.
— Мы муж и жена, Сережа. У нас могут быть секреты. Интимная жизнь, например.
— Ой, да какая там жизнь! — махнул он рукой. — Мы десять лет женаты. Че она там не видела?
Антонина Павловна стояла у плиты, помешивая что-то в сковородке. Спина прямая, как палка.
— Вот именно, — бросила она через плечо. — Интим у них. Срамота одна. Внуков мне родить не можете, зато запираетесь. Может, вы там гадости про меня говорите? Или деньги прячете?
У меня зазвенело в ушах. Тонко, противно. Пиииии.
Деньги.
Мы живем у свекрови второй год. Копим на ипотеку. Сдаем мою однушку, откладываем каждую копейку на вклад в «Сбере». Накопили уже два миллиона. Осталось еще полгода потерпеть, и можно брать двушку в новостройке.
Но терпелка, кажется, лопнула. Прямо сегодня, под звук отвертки.
— Антонина Павловна, — я поставила стакан на стол. — Это наше личное пространство. Верните замок на место.
— И не подумаю. Моя квартира — мои правила. Не нравится — скатертью дорога. Вон, снимайте жилье, платите чужому дяде по сорок тысяч, раз такие гордые. А пока вы здесь живете, будете жить открыто.
Она повернулась. Лицо красное от жара плиты, глаза злые, колючие.
— Я, между прочим, слышу, как вы там шепчетесь по ночам. Думаете, я глухая? Обсуждаете меня. «Мама то, мама се». Вот теперь буду видеть, что вы там делаете. Чтобы неповадно было.
Я посмотрела на мужа.
Он сидел, уткнувшись в тарелку. Ковырял вилкой оладушек.
— Сережа?
— Ир, ну мам права, — промямлил он. — Че мы будем ссориться из-за шпингалета? Ну пусть открыто будет. Мы же одетые спим.
— Ты спишь в трусах, у которых резинка лопнула. А я иногда вообще без всего сплю.
— Ну надень пижаму! — взвизгнул он. — В чем проблема? Купи себе эту, с начесом! Тепло и прилично!
Я начала ковырять заусенец на пальце. Больно. Кровь выступила.
Он предлагает мне надеть пижаму с начесом. Чтобы маме было спокойно.
В 35 лет.
В комнате, где мы живем как муж и жена.
Я вышла из кухни.
В коридоре пахло нафталином и старой обувью. Ботинки Сережи валялись посреди прохода — он никогда не ставит их на полку.
Я зашла в нашу комнату. Дверь, лишенная замка, чуть приоткрылась от сквозняка.
Села на кровать.
Зашла в приложение «Т-Банка». Проверила счет.
Мои накопления. Моя зарплата.
Я работаю ведущим технологом на пищевом производстве. Я устаю как собака. Я прихожу домой и слушаю, как я неправильно режу хлеб и не так мою пол.
И теперь я должна спать с открытой дверью, ожидая, что в любой момент зайдет Антонина Павловна с проверкой?
Телефон пиликнул. Уведомление от «Госуслуг». Пришел налог на мою квартиру. Ту самую, которую я сдаю, чтобы мы быстрее накопили.
Я посмотрела на шкаф.
Там, на верхней полке, лежал мой чемодан.
Я встала.
Достала его.
Открыла.
Начала кидать вещи. Молча. Методично.
Джинсы. Футболки. Белье. Носки (надо найти пару, вечно один теряется).
Косметичку.
В дверном проеме появился Сережа. Он жевал яблоко.
— Ты че делаешь?
— Вещи собираю.
— Зачем?
— Я ухожу, Сережа.
— Куда? К маме своей?
— Нет. В гостиницу. А потом сниму квартиру.
— Ты дура? — Он перестал жевать. — Мы же копим! У нас цель! Осталось всего ничего! Ты хочешь все просрать из-за замка?
— Не из-за замка. А из-за того, что ты не можешь защитить свою жену от маразма своей матери.
— Не смей называть ее маразматичкой! — Он швырнул огрызок в мусорное ведро, стоявшее у стола, но промахнулся. Огрызок упал на пол. — Она о нас заботится! Кормит! Коммуналку за нас платит!
— Коммуналку плачу я, Сережа. Я перевожу ей пять тысяч каждый месяц. А она говорит, что это «на хозяйство».
В комнату вплыла Антонина Павловна. Руки в боки.
— Что тут за шум? А, вещички пакуешь? Ну давай-давай. Пугать она меня вздумала. Думаешь, я на колени упаду? «Ой, Ирочка, останься»? Да я перекрещусь! Баба с возу — кобыле легче. Сереженьке нормальную найдем. Покладистую. А не эту стерву, которая нос воротит от моих оладий.
Я застегнула молнию на чемодане. Она заела. Пришлось дернуть.
— Сережа, ты идешь со мной?
Он посмотрел на меня. Потом на мать.
Мать стояла, как скала. Монумент правосудия в халате с цветочками.
— Нет, — буркнул он. — Я не идиот. Я деньги на ветер выкидывать не буду. Иди, побесись. К вечеру вернешься, когда жрать захочешь.
Я взяла сумку с ноутбуком.
Надела пальто.
В прихожей было тесно. Свекровь специально встала в проходе, чтобы мне пришлось протискиваться.
— Ключи на тумбочку, — скомандовала она.
Я положила связку.
Звякнуло.
— Всего доброго, — сказала я.
Вышла в подъезд.
Лифт не работал. Пришлось тащить чемодан пешком с пятого этажа. Колесики стучали по ступеням: бум-бум-бум. Как удары сердца.
На улице моросил дождь. Мерзкая ноябрьская погода.
Я вызвала такси. «Комфорт». Плевать на деньги.
Села в машину.
— Куда едем? — спросил водитель, глядя на меня в зеркало. Вид у меня был, наверное, тот еще.
— В ближайшую гостиницу.
Я достала телефон.
Зашла в «Сбербанк Онлайн».
Вклад был открыт на мое имя. Но деньги мы вносили оба. Хотя моих там было процентов 70 — у Сережи зарплата «серая», то есть, то нет.
Я нажала «Закрыть вклад».
Перевести средства на карту.
Вся сумма.
Потом сделала перевод Сереже. Ровно 600 тысяч рублей. Его доля.
В сообщении написала: «На оладьи и новую пижаму с начесом».
Остальное — мое.
Заблокировала его номер. И номер свекрови.
Удалилась из семейного чата в Ватсапе, где Антонина Павловна каждый день слала картинки «С добрым утром» и советы, как лечить геморрой огурцом.
Вечером я сидела в номере отеля.
Чистое белье. Тишина.
Никто не жарит лук. Никто не сверлит мозг.
Я заказала пиццу. Огромную, с пепперони. И бутылку вина.
Ела прямо из коробки, сидя на кровати.
Крошки падали на простыню.
И мне было все равно.
Это мои крошки. И моя кровать.
Дверь в номер была закрыта. На замок. И на цепочку.
Я подошла, дернула ручку. Заперто.
Надежно.
Через три дня я сняла студию. Маленькую, зато рядом с работой.
Сережа пытался прорваться через неделю. Караулил у проходной.
— Ирка, ну хватит! Мать давление сбивала два дня! Вернись! Мы замок поставим!
— Замок надо было ставить в голове, Сережа. Раньше.
Он стоял жалкий, в той же куртке с оторванной пуговицей (я так и не пришила).
— А деньги? Ты же забрала больше!
— Я забрала свое. Посчитай. Я бухгалтер, у меня все ходы записаны.
Я прошла мимо.
Он что-то кричал про суд, про совесть.
Но я уже не слышала.
В ушах играла музыка. Я купила себе новые наушники. С шумоподавлением.
Отличная вещь. Рекомендую.
А как бы поступили вы? Проглотили бы обиду ради общей цели и квартиры, или личные границы дороже квадратных метров? И вообще, имеют ли право родители вмешиваться в жизнь детей, если те живут на их территории? Пишите честно в комментариях!