В истории архитектуры Петербурга есть имена-гиганты: Растрелли, Кваренги, Росси. Их творения — доминанты, узнаваемые с первого взгляда. Но есть и другой тип зодчего — мастер фона, создатель той самой ткани города, по которой эти доминанты вышиты. Таким был Юрий Матвеевич (Георг Фридрих) Фельтен. Современники не считали его гением, но именно его работы сформировали тот классический, строгий и изящный облик центра Петербурга, который мы считаем само собой разумеющимся.
Судьба Фельтена была типична для многих талантливых иностранцев на русской службе. Сын обрусевшего немца, эконома Академии наук, он после смерти отца оказался в Германии, но в 19 лет вернулся в Петербург, чтобы поступить в Академию художеств. Удача свела его с самим Франческо Бартоломео Растрелли, в мастерской которого молодой Фельтен начал практику. Он застал закат пышного елизаветинского барокко и стал свидетелем, как на смену ему приходит новый идеал — строгий, рациональный классицизм эпохи Екатерины Великой.
Именно Фельтену, как исполнительному и талантливому архитектору, выпала честь стать одним из главных «инструментов» в руках императрицы и её доверенного лица в градостроительстве — Ивана Ивановича Бецкого. Если Растрелли строил для двора и аристократии, то Фельтен под началом Бецкого строил для «просвещённой публики» и государства. Его творчество стало воплощением идеалов Просвещения в камне: сдержанность, гармония, общественная польза.
Наследие Фельтена обширно, но именно эти масштабные проекты навсегда изменили лицо города.
До Фельтена берега главной реки империи были в основном деревянными. Под его руководством началась грандиозная работа по одеванию Невы в гранит. Эта работа была не просто инженерным проектом, а созданием нового, монументального образа города. Венцом этой градостроительной мысли стала знаменитая решётка Летнего сада (1771-1784) — шедевр строгой элегантности, где мощные гранитные колонны сочетаются с воздушным золочёным узором. Она стала не просто оградой, а одним из главных символов Петербурга.
В 1761 году, на пике молодости и растущей карьеры, Фельтен женился на Анне Андреевне Паульсон, дочери хирурга лейб-гвардии Конного полка. Это был, судя по всему, союз по любви и расчёту, открывавший архитектору двери в более высокие социальные круги. Молодожёны поселились в собственном трёхэтажном каменном доме на набережной Мойки (дом не сохранился). Однако счастье в этом доме было недолгим.
Фельтенов постигло страшное, по меркам того времени, несчастье — высокая детская смертность. Один за другим, в отроческом возрасте, умерли их сыновья. Вслед за ними ушла из жизни и дочь. Источники не сохранили, точных дат смерти и причин, что лишь усиливает ощущение безликости горя, поглотившего целую семью.
Испытания не закончились. В 1774 году, через несколько лет после смерти детей, не стало и Анны Андреевны. В возрасте около 44 лет Фельтен остался совершенно один, потеряв за короткий срок почти всю свою семью. Его собственный дом, построенный для радости и продолжения рода, превратился в место тихого опустошения.
Документальных свидетельств о том, как Фельтен переживал эти удары, почти нет. Он не оставил дневников или откровенных писем. Известно лишь, что он не замкнулся в своём горе, а с ещё большим рвением погрузился в работу. Возможно, именно в этот период гигантские стройки — гранитные набережные, корпуса Эрмитажа — стали для него не только службой, но и спасением, способом оставить след в вечности, которого были лишены его дети.
Личная драма усугубилась профессиональной. Вся его карьера была неразрывно связана с покровительством Ивана Бецкого. Когда в начале 1790-х годов Бецкой впал в немилость и был отстранён, та же участь постигла и Фельтена. Его уволили с поста директора Академии художеств. Прошение о награждении и назначении пенсии за десятилетия службы было отклонено. Он ушёл в отставку в 1794 году практически без средств.
Последние годы жизни (1794-1801) Фельтен, некогда один из первых архитекторов столицы, провёл в скромности и забвении. Он умер в 1801 году, и его смерть, в отличие от триумфа его творений, прошла почти незамеченной для широкой публики.
Поэты, воспевавшие «оград узор чугунный» и «державное теченье» Невы в граните, чаще всего не знали имени их создателя. Но в этом и есть высшая похвала архитектору-«мастеру фона»: когда твоё творение становится настолько неотъемлемой частью гения места, что воспринимается как данность, как сама природа. Фельтен не кричал о своём таланте громкими фасадами. Он тихо и мастерски создавал тот самый Петербург, который мы все любим, — строгий, гармоничный и прекрасный в своей целостности.
Юрий Фельтен оставил после себя не манифесты, а городскую среду. Его архитектура — это воплощённый идеал разума, порядка и гармонии, полная противоположность хаосу и боли, царившим в его личной жизни. Он построил парадный фасад империи, но его собственный дом опустел. Его строгие и ясные линии, за которыми мы гуляем сегодня, возможно, были для него не просто работой, а формой молчаливого преодоления, способом обрести прочность, которой так не хватало в его судьбе.
Он стал настоящим «архитектором фона»: его гранит лег в основу города, а его личная трагедия растворилась в вечности камня, став невидимой, но неотъемлемой частью истории Петербурга.