– Ты не можешь одна распоряжаться такими деньгами! – вырвалось у Андрея, слова прозвучали как упрек.
– Это еще почему? – возмущение перехватило мое дыхание.
– Ну, потому что… – он тяжело вздохнул, словно говорил с капризным ребенком. – Такая сумма – это не мешок семечек. Разве мы не должны вместе решать, что с ними делать?
– Вообще-то, это деньги с аренды бабушкиной квартиры, – процедила я сквозь зубы. – Я четыре года ее сдавала, между прочим. Помнишь, ты сам говорил, что это мое наследство, моя головная боль, и разбираться я должна сама? Вот я и разобралась. Накопила.
– Да… Но я-то думал, ты ее за копейки сдаешь! – он резко обернулся, взгляд стал колючим, будто я вытащила кошелек прямо из его кармана. – Откуда мне было знать, что там такие деньжищи водятся?
В глубине души я ждала этой бури с того дня, как опрометчиво оставила банковскую выписку на столе. Андрей ее будто невзначай увидел и три дня ходил мрачнее тучи, пока его вчера вечером не прорвало.
Началось все невинно. За ужином я обронила, что в субботу поеду машину смотреть. Не новую, конечно, но чтобы хотя бы ездила без приключений.
Андрей подавился и уставился на меня в полном изумлении. Маша, наша шестнадцатилетняя дочь, с грохотом уронила вилку. А Костя, восемнадцатилетний сын, просто застыл с открытым ртом, словно я объявила о своем отбытии на Марс.
– Машину? – переспросил Андрей, не веря своим ушам. – Какую такую машину?
– Обычную, – пожала я плечами, словно речь шла о покупке буханки хлеба, и назвала марку автомобиля, – две тысячи восемнадцатого года. Серебристую.
И тут началось. Словно я невинно приоткрыла крышку ящика Пандоры, выпустив на волю всех наших семейных демонов…
Сперва позвонила Наташка, золовка, словно коршун, почуявший добычу. Не знаю, как она узнала – то ли Андрей проболтался о моем внезапном «богатстве», то ли у них там, в их семейном гнезде, действует своя отлаженная система оповещения, как сигнальные костры в степи.
– Леночка, солнышко! – заворковала она в трубку таким медоточивым голосом, что у меня сразу похолодело внутри.
Наташка никогда не называла меня солнышком.
– Я слышала, у тебя появились свободные деньги? Какая удача! А у меня тут просто беда – зубы в труху превратились. Врач говорит, срочно импланты, иначе к Новому году буду беззубой бабкой. Всего-то сто пятьдесят тысяч. Ну, ты же не откажешь родной сестре мужа?
Я предельно вежливо объяснила, что деньги уже расписаны по копеечкам. Наташка, не удостоив прощанием, бросила трубку.
Не успела я остыть от разговора, как явилась свекровь. Валентина Петровна, хозяйственно открыв дверь своим ключом (который я просила Андрея изъять у нее уже сотню раз, но ему – как горох о стенку), драматически охнула прямо в прихожей.
– Ой, Леночка, как хорошо, что ты дома! Суставы совсем меня замучили, сил нет никаких. Врач сказал, только санаторий поможет. Там же грязи целебные, ванны радоновые… Сто восемьдесят тысяч всего-то за три недели. Андрюша сказал, у тебя как раз деньги лишние завалялись.
«Лишние» деньги, которые я четыре года копила, ущемляя себя во всем, сдавая квартиру, казались ей манною небесной.
– Валентина Петровна, я машину покупаю на эти деньги, – отрезала я.
– Машину? – она рухнула на стул в прихожей, даже не разуваясь. – А зачем тебе машина? У Андрюши же есть!
У Андрюши действительно была машина, видавшая виды, но еще бодро бегающая. Он использовал ее для выездов на рыбалку с друзьями, для паломничества на дачу к своим дражайшим родителям, и иногда, раз в год по обещанию, чтобы отвезти меня в гипермаркет за провиантом. В остальное время я бороздила просторы метро и тряслась в автобусах.
– Мне нужна своя машина, – твердо повторила я.
Валентина Петровна разразилась потоком вздохов, причитаний и упреков в черной неблагодарности. Вспомнила все свои жертвы, брошенные на алтарь семьи, и посетовала, что невестка, видите ли, зажимает деньги на святое. Я молча выслушала двадцатиминутный монолог и, с каменным лицом, проводила ее до двери.
Вечер обернулся форменным бедламом. Костя, словно сорвавшийся с цепи, выскочил первым:
– Мам, ну ты же обещала гитару! Электрогитару! Я уже пацанам растрезвонил, что у меня группа будет!
– Я не обещала. Я сказала, подумаю.
– Ну, мам! Всего-то сорок тысяч!
– Всего-то? – эхом отозвалась я, чувствуя, как закипаю.
Маша не отставала, включившись в этот балаган:
– Мам, мне на курсы визажистов надо! Там скидка, только два дня осталось! Не успею – потом вдвое дороже! Это же моё будущее, моя профессия!
– Маша, ты в прошлом месяце видела себя психологом.
– Ну и что? Я в поиске была! А теперь нашла себя!
Андрей молчал, но в глазах его плясали недобрые огоньки. Я видела, как он исподтишка поглядывает на экран телефона, где красовались надувные лодки. С моторами. Тысяч этак за восемьдесят.
– Ну, что там с лодкой? – не выдержал он, нарушив тягостное молчание. – Мы же мечтали вместе на природе отдыхать.
– Мы говорили о палатке за три тысячи, а не о плавучем дворце за восемьдесят, – отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается буря.
– Но лодка же круче! – воскликнул муж, пытаясь разжалобить. – Ну, представь, мы на озере, романтика…
Романтика… Четыре года я, как проклятая, вставала в шесть утра, чтобы ехать в ту квартиру, проверять, встречать этих посуточных жильцов, убирать за ними, решать их проблемы. Четыре года я складывала эти несчастные крохи с аренды, отказывая себе во всём…
И вот, теперь мои дражайшие домочадцы решили, что это общесемейная казна, из которой можно черпать без спросу.
– Так, всё, – сказала я, поднимаясь из-за стола, словно восставшая из пепла. – Завтра в десять утра я еду покупать машину. Кто хочет со мной – милости прошу. Остальные – увидимся в обед.
– Ты не имеешь права! – взорвался Андрей, багровея от гнева. – Это семейные деньги!
– Это мои деньги. С моей квартиры. Которую, между прочим, я сдавала, пока ты транжирил свои кровные на спиннинги и эхолоты.
– Я работаю и имею право тратить свои деньги как хочу! – продолжал возмущаться супруг.
– И я работаю. Восемнадцать лет. На этот дом. Бесплатно. Готовлю, стираю, убираю, воспитываю детей. Так что можешь считать, что это моя зарплата за четыре года. И потрачу я её так, как считаю нужным.
Маша демонстративно закатила глаза к потолку, изображая вселенскую скорбь. Костя, словно в отместку, с грохотом удалился в свою комнату и выкрутил музыку на предельную громкость. Андрей наградил меня взглядом, способным испепелить на месте.
А я просто пошла спать. И, представьте себе, спала я со спокойной совестью и без малейшего угрызения.
Утро встретило меня ледяным безмолвием, словно в склепе. За завтраком каждый звук казался кощунством. Андрей, с нарочитой независимостью, жарил себе яичницу, хотя прежде ждал моего участия в этом утреннем ритуале. Дети, погруженные в мерцающие экраны телефонов, казались тенями прошлого.
В десять утра вызванное такси унесло меня прочь из этой угнетающей атмосферы к месту, где меня ждала свобода на колесах. Автомобиль искрился чистотой, словно роса на рассвете. Хозяйка, женщина с тихой улыбкой, поведала, что машина видела лишь редкие поездки на дачу в выходные дни.
Когда мои пальцы сомкнулись на прохладном руле, волнение пронзило меня, как искра. Три года прошло с тех пор, как я последний раз ощущала эту власть над движением. Три года, как Андрей посеял зерно сомнения, убеждая меня в непомерной дороговизне бензина и бессмысленной растрате ресурса.
Дома меня ожидала делегация, словно вышедшая из старой пьесы: Валентина Петровна, Наташка, Андрей, дети… В их глазах плескалось негодование, готовое выплеснуться потоком упреков. Наверное, они предвкушали сцену, скандал, нравоучения.
Но я, словно призрак, скользнула мимо них на кухню. Горячий чай обжег ладони, возвращая в реальность.
– Машина во дворе, – произнесла я, и голос прозвучал неожиданно ровно. – Серебристая. Красивая. Моя. Если кому-то понадобится в магазин или в поликлинику – обращайтесь. Отвезу с удовольствием.
Валентина Петровна издала сдавленный вздох, Наташка что-то пробормотала о моей жадности. Андрей, словно прикованный, смотрел в окно.
– Это нечестно, – вырвалось у Маши.
– Что именно?
– Ты потратила все деньги на себя!
– А на кого же, скажите на милость, я должна была их истратить? – в голосе звенел металл, глаза метали искры. – На очередные курсы, которые ты, как пить дать, бросишь через месяц? На гитару, что покроется пылью, оплакивая свое одиночество в углу? На лодку, в которой я буду прозябать раз в год, в тоске по настоящей жизни? На зубы обожаемой тети Наташи, которая даже не соизволила почтить своим присутствием ни один мой день рождения? Или, может, на санаторий для вашей дражайшей бабушки, чьи слова о моей никчемности как жены въелись в меня хуже уксуса?
Тишина на кухне сгустилась, словно смола. Допив остывший чай, я поднялась, ощущая, как внутри меня поднимается волна давно сдерживаемого гнева.
– Восемнадцать лет я жила для вас, – произнесла я, каждое слово чеканя, – и, к вашему сожалению, продолжу исполнять свои обязанности жены и матери. Но эти деньги… эти деньги были моими. И только моими. И я осмелилась потратить их на то, что хоть немного облегчит мое существование. И если вам это не по нраву… что ж, это исключительно ваши проблемы, а не мои.
В ответ – лишь оглушительное молчание. Родственники до сих пор дуются, словно мыши на крупу, но мне… мне как-то все равно. Или все-таки… я ошиблась?