— Думаешь, я не вижу?
Я замерла с вилкой в воздухе. Картошка фри застыла на полпути ко рту. Артём смотрел не на меня, а куда-то в точку над моим левым ухом, методично резал стейк. Нож скрипел по фарфору.
— Что именно ты не видишь? — спросила я, и голос прозвучал неестественно высоко, будто у меня перехватило горло.
— Вижу, что ты где-то пропадаешь. И не с подругами. Твоя Маша вчера звонила, спрашивала, не брала ли ты её книгу. А ты мне говорила, что были у неё.
Тишина. Не густая, не звенящая. Обычная, бытовая, какой она бывает, когда замирает холодильник. Только скрип ножа.
— Я была у клиента. У Новиковых. Обмеры делала, — сказала я. Ложь вышла шершавой, как неотшлифованная доска.
— В девять вечера? — Он наконец поднял на меня глаза. В них не было гнева. Была усталая, плоская удивлённость, как у человека, который обнаружил, что часы на стене отстают. — Ну, окей.
Он сказал «окей». Как будто закрыл вкладку в браузере. Доел стейк, отпил воды.
— Я завтра в Питер улетаю. На три дня. Семинар по кибербезопасности.
— Хорошо, — кивнула я.
— Да, — согласился он. — Наверное, хорошо.
И пошёл мыть посуду. А я сидела, смотрела на его спину — широкую, знакомую до каждой родинки под хлопковой футболкой — и думала, что мы, кажется, только что разошлись. Без криков. Без хлопанья дверью. По тихому взаимному согласию, как расформировывают ненужный отдел.
С Павлом всё началось с дурацкого инцидента в «Кофехаусе». Я несла два американо, он резко развернулся со своим капучино. Горячая волна хлынула мне на белую блузку.
— Твою дивизию! — вырвалось у меня. Это была любимая фраза моего деда.
— О, боже. Я… я сейчас всё, извините, я…
Он вытирал мне блузку бумажными салфетками, они раскисали и оставляли кашицу. Он был невыносимо жалок в своей панике. Я рассмеялась. Сквозь раздражение.
— Ладно, остановитесь. Вы меня сейчас до трусов затрёте. Не беда.
Он замер, покраснел ещё сильнее. Посмотрел на меня. И я вдруг увидела, что у него глаза разного цвета. Левый — серо-зелёный, правый — с янтарным пятном. Как у кошки.
— Давайте я хоть химчистку оплачу. Или новую блузку. Или… вас увольнят за внешний вид? Я могу пойти объяснить.
— Меня не уволят, я тут сама себе хозяйка, — сказала я. — Дизайнер. А блузку отстираю.
Он оказался архитектором. Мы сели за столик, потому что мне было неловко просто уйти, а ему, видимо, тоже. Говорили о бетоне, который может быть теплым, и о клиентах, которые хотят «евроремонт с душой». Он спросил:
— А вам не кажется, что большинство людей живут в интерьерах, которые им не подходят? Как в чужой, не по размеру одежде?
Я тогда подумала об Артёме. О нашей спальне в стиле хай-тек, которую он выбрал, потому что это «логично и легко убирать». О холодном блеске хромированных ручек.
— Кажется, — сказала я. — Постоянно кажется.
Он написал вечером. Не извинения. Прислал фото странной бетонной вазы на фоне заката. «Встретил по дороге. Подумал, что вам может понравиться форма. Павел».
Я не ответила. Но через три дня, когда Артём рассказал, что его семинар в Питере продлится на день дольше, я вдруг вытащила это фото. И написала: «Форма и правда ничего. Но бетон — он холодный».
Он ответил через секунду: «Только если к нему не прикасаться».
— Ты точно архитектор, а не пикапер? — спросила я его на нашей пятой встрече. Мы пили вино в его студии — бывшем заводском цеху с панорамными окнами. Всюду стояли макеты из картона и пенопласта, пахло деревом и краской. Не как у нас дома — средство для мытья стёкол и тоска.
Павел рассмеялся.
— Я жалкий архитектор. И пикапер из меня, как видишь, тоже не очень. Иначе бы уже давно пригласил тебя смотреть чертежи при свечах.
— А что мы делаем сейчас?
— Пьём плохое вино и говорим обо всём на свете, кроме того, о чём хотим поговорить.
Он был прав. Мы болтали о книгах, о музыке, о том, как он в детстве боялся люстры в гостиной, думал, что это паук-пришелец. Но главное висело между нами — тяжёлое, невысказанное. Я жена. У меня есть муж. Хороший муж. Который в этот самый момент, наверное, читает на фоне белой стены отеля отчёт по кибербезопасности.
— Я не хочу быть твоей тайной, — сказал он вдруг, не глядя на меня.
— Тогда кем?
— Не знаю. Просто… явью.
Я встала, подошла к окну. Внизу текли огни машин, жизнь, в которой у меня был муж, работа, долг по ипотеке.
— Моя явь — это съёмная квартира в Мытищах, которую мы с Артёмом когда-то брали. Там текло с потолка, когда соседи сверху мылись. Мы подставляли тазик, и он звенел. Вот это была явь. А всё, что после… — я махнула рукой.
— Игра в дом? — тихо спросил он.
— Да. В красивый, правильный, очень тихий дом.
Он подошёл сзади, не касаясь меня.
— Я не прошу тебя его взрывать. Я просто… буду здесь. Когда захочешь выйти.
Я ушла тогда, ничего не решив. Но в голове засела мысль: у него разного цвета глаза. А я за десять лет так и не поняла, какой у Артёма любимый цвет. Он говорил: «Серый. Практично».
Артём вернулся из Питера с подарком. Матрёшкой-программистом, с нарисованными клавиатурами вместо цветов.
— Прикольно же, — сказал он, ставя её на полку в гостиной, рядом с идеальным дизайнерским торшером.
— Очень, — согласилась я. И почувствовала приступ такой яростной, невыносимой нежности к нему, что чуть не зарыдала. Он старался. Он был хорошим человеком. Он привёз сувенир. А я за эти дни трижды была у Павла, и один раз мы целовались в лифте его дома, и у меня всё горело.
— Арт… — начала я.
— М-м? — он уже уткнулся в ноутбук, проверял почту.
— Всё нормально?
— Нормально, — он щёлкнул тачпадом. — А что?
«Что» было то, что я его предавала. «Что» было то, что я сходила с ума по человеку, который, кажется, видел меня насквозь. «Что» было то, что наш дом, наш красивый, тихий дом, стал для меня клеткой с бархатными стенами.
— Ничего, — сказала я. — Просто спросила.
Он кивнул, не отрываясь от экрана. И эта его способность не слышать подтекст, принимать слова за чистую монету, в тот момент казалась не доверием, а страшной, болезненной глухотой.
— Он знает, — сказала я Павлу. Мы сидели на полу его студии, пили кофе из глиняных кружок. У меня тряслись руки.
— Откуда ты знаешь?
— Он стал оставлять ноутбук открытым. На рабочем столе. Раньше он его всегда блокировал. Пароль у него — дата нашей свадьбы. Я ввела. Там был открыт файл… «Варианты.pdf». С расчётами. Стоимость нашей квартиры, машин, вложений. Процентовка. Как будто готовил отчёт для… для раздела.
— Может, для банка что-то?
— Нет, — я закрыла лицо руками. — Там была сноска. «Компенсация морального вреда. Судебная практика». Он готовится к войне, Павел. И делает это по инструкции. Как проект.
Павел долго молчал. Потом взял мою кружку, поставил рядом со своей.
— Слушай. Давай я с ним поговорю.
— Что?! — я вскинула голову.
— Честно. Мужчина с мужчиной. Я скажу, что люблю тебя. Что это всерьёз. Что я готов… не знаю, дать ему время, или…
— Ты готов заплатить? — спросила я резко. — Это следующий шаг? Ты выйдешь к нему с чеком, как в дурном сериале?
Он покраснел.
— Я не знаю, как это делается! Я никогда не влюблялся в замужних женщин! Я пытаюсь найти решение, которое всех… не убьёт окончательно!
— Жизнь — не твой чертёж, Павел! Здесь нельзя всё разложить по линеечке и найти идеальное решение! Здесь все будут ранены! И виновата в этом я!
Я закричала. Впервые. Потом расплакалась. Он обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала, как бьётся его сердце — часто-часто, бешено. И поняла, что мы оба — как дети, заблудившиеся в лесу собственных чувств. А Артём в это время методично, по пунктам, готовил маршрут для эвакуации.
День «Х» случился в среду. Артём сообщил, что задержится на «внеплановом аудите». Я знала, что это ложь. Чувствовала кожей. Я позвонила Павлу.
— Не приходи сегодня. Пожалуйста.
— Что-то случилось?
— Я просто чувствую, что не надо.
Он вздохнул.
— Хорошо. Но я буду здесь. Если что.
Я сидела одна в гостиной, смотрела на матрёшку-программиста. Потом взяла её в руки. Она была грубо раскрашена, дешёвая. Но он её выбрал. Привёз. Я открыла её. Внутри была следующая, поменьше. И ещё. В самой маленькой, с мизинчик, лежала бумажка. Я развернула дрожащими пальцами.
На ней его почерком было написано: «Всё равно люблю. Давай попробуем ещё раз? А.».
Всё. Никаких восклицательных знаков. Сдержанно. По-артёмовски. Я сидела с этой бумажкой в ладони и понимала, что опоздала. Он предлагал мне выход. Тихий, без сцен. А я уже сожгла мост. Или вот-вот подожгу.
Дверь зазвенела кодом. Я не шевельнулась. Он вошёл, снял куртку. Увидел меня с матрёшкой в руках. Его лицо ничего не выражало.
— Прочла? — спросил он.
— Да.
— И?
— Артём, я…
— Подожди. Сначала кое-что увидишь.
Он достал телефон, запустил видео. Камера шла по знакомому коридору. Остановилась у знакомой двери. Это был подъезд Павла. Дверь открылась. На пороге стоял Павел. И мой муж.
— Заходи, — сказал Павел на записи. Голос приглушённый.
Камера вошла внутрь. Видно было часть студии, мольберт. Они сели друг напротив друга. Артём поставил телефон, видимо, на стол. Видно было его руки, сложенные перед собой.
— Ну? — сказал голос Артёма с записи. — Выкладывай, что хотел.
Я смотрела на экран, и мир сузился до этих пикселей. Павел на видео поёрзал. Был бледен.
— Я люблю вашу жену.
— Это не новость. Дальше.
— Я хочу быть с ней. И хочу решить это… цивилизованно.
— Предлагаешь денег? — голос Артёма был спокоен, как будто он спрашивал про погоду.
— Я… я могу компенсировать ваши… неудобства. Переезд, юридические издержки…
На записи раздался тихий, сухой звук. Артём, кажется, усмехнулся.
— Ты знаешь, в чём твоя проблема, архитектор? Ты думаешь, что всё можно купить. Даже чужие грехи. Чтобы самому не чувствовать себя сволочью.
— Это не так! Я просто…
— Просто хотел красиво. Я понял. Красиво украсть, красиво заплатить, красиво начать. Всё в вагончике, всё в кузовочке. — Артём сделал паузу. — Я ей тоже такую жизнь предлагал. Красивую. И знаешь что? Ей, видимо, скучно в красоте. Ей нужны трещины. Грязь. Страсть. То, что ты, с твоими разными глазами, можешь дать. Моё предложение — другое.
Артём на видео достал что-то из кармана. Положил на стол. С расстояния не разобрать.
— Это флешка. Там геолокация, скриншоты ваших милых чатов, парочка неглупых выводов. Если ты через месяц, после нашего тихого, мирного развода, ещё раз посмотришь в её сторону — это всё окажется в сети. В твоих соцсетях. У твоих заказчиков. Ты построишь свою любовь на руинах своей репутации. Договорились?
Павел на записи молчал. Кивнул.
— Блестяще, — сказал Артём с экрана. — Тогда я пойду. А ты жди. Может, она к тебе ещё заскочит. Попрощаться.
Видео кончилось. Артём выключил телефон.
— Я был у него в понедельник, — сказал он. — После работы. Предвосхитил твой визит, получается.
Я не могла вымолвить ни слова. Во мне кипела ярость. На него. На Павла, который согласился на эти унизительные переговоры. На себя.
— Как… как ты мог?
— Легко, — он сел напротив. — Ты же сама всё решила. Я просто оформил техническое задание. И нашёл подрядчика, который согласился на мои условия. Пусть и не сразу.
— Он не подрядчик! Он…
— Что? Любовь всей твоей жизни? — Артём наклонился вперёд. В его глазах впервые появилось что-то живое. Не гнев. Жалость. К нам обоим. — Катя. Он испугался. Когда припёрло — он испугался за свою шкуру и карьеру. И выбрал их. Я ему дал этот выбор. А тебе… — он вздохнул. — Тебе я давал выбор каждый день последние три года. И ты сегодня его сделала. Сидя тут, зная, что он там, — он кивнул в сторону, где, в моём воображении, была студия Павла. — Ты выбрала не идти к нему. Значит, и в нём сомневаешься. Значит, уже всё кончено. Ещё до моего шоу.
Он был прав. Ужасно, мерзко, цинично прав. Я сидела и смотрела в пустоту, и внутри не было ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустота была чище и честнее всего, что я чувствовала до этого.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь — то, что должно было случиться. Я съезжу на неделю к родителям. Пока ты… определишься. Ключ оставлю под ковриком. Вещи вывезешь, когда меня не будет. Или останешься здесь — дело твое. Квартиру продадим, деньги пополам. — Он встал, потянулся. — Устал, чёрт возьми.
Он пошёл в спальню, собирать чемодан. Я слышала, как змейкой застёгивается молния. Он вышел с дорожной сумкой через плечо.
— Артём, — позвала я его в спину.
Он остановился.
— Прости.
Он обернулся. Улыбнулся той самой усталой, плоской улыбкой.
— Не за что. Всё по-честному.
И вышел. Я слушала, как стихает звук лифта. Потом подошла к окну. Через минуту он вышел из подъезда, сел в машину, уехал. Не глядя наверх.
Я взяла телефон. Павел написал десять сообщений. Последнее: «Ты идёшь?»
Я набрала ответ. Стерла. Набрала снова.
«Нет. И не приду. Удачи тебе, Павел. И прости».
Я нажала «отправить» и заблокировала его номер. Во всём. Навсегда.
Потом я вернулась в гостиную, села на пол у дивана и стала ждать. Не знаю чего. Пока закончится этот день. Пока начнётся что-то новое. Просто ждала. А с кухни доносился тихий звук — капала вода из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Самый честный звук на свете.