Тишина в квартире была особенной, густой и сладкой, как сироп. Такая тишина бывает только в те редкие вечера, когда кажется, что всё на своих местах. Аня вытерла руки об полотенце, разглядывая стол. Всё было готово к приходу Людмилы Петровны: салфетки сложены уголком, её любимый вишнёвый компот уже налит в графин, в центре — тёплый, пахнущий ванилью и грецким орехом пирог. Не пирог даже, а торт «Захер», который она оттачивала весь день. Пальцы до сих пор ныли от тонкой работы с глазурью.
Ключ щёлкнул в замке ровно в семь, как и было условлено. Не в семь ноль пять, не в шесть пятьдесят пять. Ровно.
—Мама, проходи, — раздался чуть приглушённый голос Максима из прихожей.
—Здравствуй, сынок. Ой, как тепло, а на улице-то уже осень, прямо костями чувствуется.
Людмила Петровна вошла в гостиную, и комната будто немного съёжилась. Она была невысокой, подтянутой женщиной в элегантном сером костюме. Седина в её волосах была не признаком возраста, а скорее стильным акцентом. В руках — не духи и не конфеты, а аккуратный конверт.
—Анечка, родная! Опять замучила себя стряпнёй, — её голос прозвучал тёпло, почти нежно. Она обняла невестку, и Аня на миг утонула в лёгком аромате дорогих духов и крема для рук.
—Пустяки, Людмила Петровна. Садитесь, пожалуйста, всё готово.
За столом первые десять минут говорила только свекровь. Она рассказывала о новом тренере по скандинавской ходьбе, о глупости соседки, поменявшей шикарную «Ладу» на какой-то крошечный иномарку, о подорожавшей гречке. Её речь была плавной, как течение широкой, но неглубокой реки. Максим молча кивал, изредка вставляя «конечно, мам» или «ну что ты». Аня разливала компот, ловя себя на мысли, как странно она чувствует себя в этой безупречной картине. Как будто играет роль хорошей невестки в чьём-то спектакле.
— А пирог-то у тебя, Анечка, просто загляденье, — сказала Людмила Петровна, отламывая маленький кусочек вилкой. — Прямо как в той венской кофейне, помнишь, Максим? Мы с тобой были.
—Помню, — глухо отозвался муж.
—Ты бы, дочка, могла на этом бизнес делать. Только не здесь, конечно. У нас народ бедный, не оценит. А в столице — запросто.
Комплимент, как и всё у неё, имел лёгкий привкус уничижения. «У нас народ бедный». Аня заставила себя улыбнуться.
—Спасибо. Это просто для семьи.
Наступила та самая неловкая пауза, которая всегда висела между ними незваным гостем. Людмила Петровна отпила компота, поставила бокал с тихим, точным стуком и вытерла губы салфеткой. Все её движения были выверенными, экономичными.
—Кстати, о деле, — произнесла она, и в комнате будто похолодало. — Максим, завтра тебе нужно отпроситься с работы. На полдня хватит.
Максим замер с вилкой в руке.
—А что случилось?
—Ничего не случилось. Надо съездить к нотариусу. По вопросу твоей квартиры.
Последние два слова повисли в воздухе, тяжёлые и непонятные. Аня перевела взгляд с напряжённого лица мужа на спокойное лицо свекрови.
—По вопросу… какой квартиры? — медленно спросила она.
—Ну, той, в которой вы живёте, милая, — Людмила Петровна мягко улыбнулась, но её глаза, светло-серые, почти прозрачные, оставались неподвижными, как у рыбы на льду. — Пора уже всё узаконить, привести в порядок. В жизни всякое бывает.
Аня почувствовала, как кровь отливает от лица. Она посмотрела на Максима, ища в его глазах поддержки, недоумения, хоть чего-то. Он не смотрел на неё. Он разглядывал крошки на скатерти, и его скула чуть заметно дёргалась.
—Людмила Петровна, я, кажется, не понимаю, — голос Ани прозвучал тише, чем она хотела. — Квартира… она моя. Я её покупала, когда ещё училась в институте. На деньги от продажи бабушкиной. Там всё оформлено.
— Анечка, родная, не волнуйся ты так, — свекровь протянула руку через стол и похлопала её по кисти. Прикосновение было холодным. — Я же не обкрадывать пришла. Мы же семья. Всё, что твоё — теперь общее. А что общее — нужно правильно поделить. Чтобы потом, не дай бог, никаких обид и судов. Я за мир. Мы просто всё закрепим у нотариуса. Максим как муж имеет право на долю, это закон. А я… я как мать просто хочу, чтобы у моего сына была гарантия. Ты же его любишь?
Этот вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Аня отдернула руку.
—Какая гарантия? От кого? От меня?
—Ну что ты, что ты, — Людмила Петровна покачала головой с видом огорчённого взрослого, который объясняет что-то капризному ребёнку. — От жизни. От неурядиц. Вдруг что? Мы же все хотим как лучше для Максима. Правда, сынок?
Максим поднял глаза. В них читалась паника, растерянность и что-то ещё, что Аня не могла распознать — словно стыд.
—Мама, может, не сейчас… — начал он, но голос его сорвался.
—Что «не сейчас»? — голос свекрови не повысился, но в нём появилась стальная нить. — Всё откладываешь. Мы договорились обсудить это давно. Завтра у меня записано время у Семёна Игнатьевича, он хороший специалист. Я тебе всё объясню в деталях по дороге.
Аня встала. Колени у неё слегка дрожали.
—Объясните мне сейчас. Какую именно бумагу вы хотите оформить?
—Долю, милая. Выделить долю мужу в твоей квартире. И… оформить небольшую доверенность. На управление. Чтобы я, в случае чего, могла помочь вам, молодым, разобраться. Вы же в этих бумажках ничего не понимаете.
Комната поплыла перед глазами. «Доверенность на управление». Это значило только одно: контроль. Ключи. Возможность распоряжаться.
—Максим, — обратилась Аня к мужу, и в её голосе прозвучала мольба. — Скажи что-нибудь.
Он посмотрел на неё, потом на мать. Его лицо было маской беспомощности.
—Ань… Мама права. Это… формальность. Чтобы ты не думала, что я… что мы… — он замолчал, не в силах подобрать слов.
—Чтобы я не думала что? — прошептала она.
—Чтобы ты не думала, что мы тебя хотим обмануть, — гладко закончила за него Людмила Петровна, поднимаясь. — Ну вот и прекрасно. Максим, завтра в десять утра, я заеду за тобой. Анечка, спасибо за угощение. Пирог — объедение. Не провожай, я сама.
Она накинула пальто, ещё раз кивнула и вышла. Хлопок двери прозвучал как выстрел.
Аня стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, потом на мужа. Он сидел, сгорбившись, и теперь уже не скрывал, что дрожащей рукой тянется за стаканом с водой.
—Формальность? — повторила она, и тишина разбилась на тысячи острых осколков.
—Ань, пожалуйста… — он поднял на неё умоляющий взгляд. — Не заводись. Я всё тебе потом объясню. Это просто для её спокойствия. Она же стареет, у неё свои страхи.
—А у меня какие страхи должны быть? — голос её наконец сорвался, став громким и резким. — Ты слышал, что она сказала? Доверенность на управление моей квартирой!
—Это не будет значить ничего! — он встал, пытаясь обнять её. — Я же с тобой. Мы же семья. Это просто бумажка для мамы, чтобы она отстала.
Она отшатнулась от его объятий, как от ожога.
—Ты знал. Ты всё знал и молчал. Ты позволил ей устроить этот… этот спектакль за моим столом!
—Я не знал, что она сегодня заговорит! — взорвался он, но в его глазах не было силы, только испуг. — Она меня поставила перед фактом!
—И ты выбрал факт, а не меня, — констатировала Аня с ледяной ясностью, которая была страшнее любой истерики. — Вон.
Он попытался что-то сказать, но увидел её лицо и, опустив голову, побрёл в прихожую. Через минуту дверь закрылась во второй раз.
Аня медленно опустилась на стул. Пирог, торт «Захер», пахнущий ванилью и орехами, стоял нетронутым. Глазурь блестела под светом люстры, как лёд. Она смотрела на него и думала о том, как всего час назад эта тишина казалась ей сладкой. А теперь она была липкой и горькой, как та самая сахарная пудра, что остаётся на лезвии ножа после того, как разрежешь пряник. Красиво, празднично и по самой кромке — опасно.
Утро пришло серое и нерешительное, будто и само не знало, с какой стороны подступиться к этому дню. Аня не спала. Она сидела на кухне с остывшей чашкой, наблюдая, как за окном медленно светает. Мысли ходили по кругу, упираясь каждый раз в глухую стену непонимания. «Формальность. Для её спокойствия. Бумажка». Слова Максима звенели в ушах фальшивой монетой. Она попыталась позвонить ему — трубку никто не взял.
Ровно без десяти десять на лестничной площадке раздались шаги. Не один, а два пары. Аня, уже одетая, открыла дверь. На пороге стояли Максим и его мать. Он выглядел так, будто провёл ночь на свалке — глаза запавшие, щетина темнее обычного, рубашка мятая. Людмила Петровна, напротив, сияла холодной собранностью. Тот же серый костюм, гладкая причёска, сумка-портфель из плотной кожи.
— Ну что, собралась? — спросила свекровь, не удостоив Аню приветствием. Её взгляд скользнул по лицу невестки, оценивая следы бессонницы, и в уголках губ дрогнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Я даже не знаю, куда и зачем, — тихо сказала Аня.
— Я же объяснила. К нотариусу. Идём, Максим, мы опаздываем.
Максим не смотрел на жену. Он смотрел куда-то в область её плеча, его лицо было пустым, отстранённым. Аня, натянув пальто, вышла, захлопнув дверь. Звук щелчка замка прозвучал особенно громко.
Дорога в нотариальную контору молчалива. Они ехали на старенькой иномарке Людмилы Петровны. Та включила радио на тихую, фоновую музыку, будто ехала на пикник. Максим сидел на переднем пассажирском сиденье, отгородившись от матери и жены угрюмым молчанием. Аня смотрела в окно на мелькающие дома и ловила себя на странном ощущении нереальности происходящего. Вот они, семья. Муж, жена, мама. Едут оформлять документы на отъем квартиры. Бред.
Контора находилась в старом деловом центре, в полуподвале. Вывеска была скромной, буквы потускнели. Внутри пахло пылью, бумагой и казённым кофе. Людмила Петровна, не сбивая шага, направилась к секретарше.
— Мы к Семёну Игнатьевичу, на десять. Семья Сазоновых.
Из кабинета вышел немолодой мужчина в очках, с лицом, видавшим виды. Он кивнул Людмиле Петровне как старой знакомой.
— Проходите.
Кабинет был тесным, заставленными стеллажами с папками. На столе — компьютер старого образца, печать и стопка бланков. Нотариус, Семён Игнатьевич, сел за стол, сложив руки перед собой. Его взгляд, усталый и профессионально-бесстрастный, перебегал с одного лица на другое.
— Ну что, Людмила Петровна, приступим? Вы хотели оформить соглашение о признании имущества совместно нажитым и последующее распоряжение долей?
— Именно так, Семён Игнатьевич, — свекровь достала из портфеля папку. — У меня тут все документы. Свидетельство о браке. Правоустанавливающие документы на объект недвижимости. Паспорта.
Аня почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Всё было подготовлено. Тщательно, заранее.
— Позвольте, — её голос прозвучал хрипло. Она откашлялась. — Я… я как собственник хочу понять, что именно мы здесь оформляем.
Нотариус посмотрел на неё поверх очков.
—Ваша свекровь пояснила мне по телефону суть. Речь идёт о квартире, находящейся в вашей единоличной собственности, приобретённой до брака. Вы хотите перевести её в режим общей совместной собственности супругов, тем самым признав её совместно нажитым имуществом. После этого второй супруг, — он кивнул в сторону Максима, — сможет выделить свою долю. И далее, на основании доверенности, право управления и распоряжения этой долей будет делегировано Людмиле Петровне.
Он говорил сухо, без эмоций, как диктор, зачитывающий прогноз погоды. Каждое слово было ледяной иглой.
— Я ничего такого не хочу, — чётко сказала Аня. — Эта квартира — моя. Я её покупала на деньги от продажи бабушкиной. Муж не вкладывал туда ни копейки. Ни тогда, ни сейчас.
Людмила Петровна вздохнула, полный усталого понимания.
—Анечка, мы же говорили. Речь не о деньгах. Речь о доверии. О семье. Максим твой муж. Вы — одно целое. Что твоё — то и его. Или ты так не считаешь? Ты что, против мужа?
Этот вопрос, прозвучавший здесь, в казённых стенах, придал словам новый, страшный вес. Аня посмотрела на Максима.
—Максим, скажи хоть что-нибудь! Ты хочешь выделить долю в моей квартире? Ты хочешь, чтобы твоя мама ею управляла?
Все посмотрели на него. Он сидел, сгорбившись, руки сцепил на коленях так, что костяшки пальцев побелели. Он несколько раз открыл рот, но звука не последовало. Его лицо покрылось мелкой испариной.
— Максим, — мягко, но настойчиво произнесла мать. — Мы же с тобой всё обсудили. Это в твоих же интересах. Для стабильности.
Он поднял на неё глаза — и в этом взгляде Аня увидела не мужчину, а мальчика, загнанного в угол. Испуганного и беспомощного.
—Мама, может… может, не надо? — выдавил он наконец. Голос был тонким, надтреснутым, совершенно чужим.
В кабинете воцарилась тишина, которую резал только мерный тиканье настенных часов. Людмила Петровна не шелохнулась. Она просто смотрела на сына. Молча. Этот взгляд, холодный и неумолимый, длился всего несколько секунд, но они показались вечностью. И Максим сломался. Его плечи обвисли, он опустил голову и прошептал, больше себе под нос, чем кому-либо:
—Ладно… делайте, как знаете…
В этот момент в Ане что-то оборвалось. Не гнев, а нечто более страшное — последняя опора, последняя надежда. Она увидела не предателя, а жалкую, сломленную тень. И это было хуже.
— Я не подпишу, — заявила она, вставая. Голос её окреп. — Никаких соглашений. Никаких доверенностей. Вы ничего не можете сделать без моего согласия. И моего согласия не будет. Никогда.
Людмила Петровна тоже медленно поднялась. Её лицо не исказила злоба. Оно стало твёрдым, как гранит.
—Очень жаль, Анечка. Очень жаль, что ты так решила. Значит, ты не семья. Значит, ты себя противопоставляешь мужу. Это многое объясняет. — Она повернулась к нотариусу. — Семён Игнатьевич, большое спасибо за время. Мы, видимо, поторопились. Насчёт доверенности… мы ещё подумаем. Но факт отказа жены от простой формальности, укрепляющей семью, я считаю, должен быть зафиксирован.
— Никаких фактов я фиксировать не буду, — устало сказал нотариус, снимая очки. — Без доброй воли и подписи всех сторон, а особенно собственника, это бессмысленно. Разбирайтесь в своих отношениях дома.
— Именно так мы и поступим, — холодно сказала Людмила Петровна. — Идём, Максим.
Максим поднялся, не глядя ни на жену, ни на нотариуса. Он шёл за матерью, как привязанный. На пороге он на секунду задержался, обернулся. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать. Но из-за спины матери прозвучало:
—Максим, не задерживайся.
И он, бросив на Аню последний, полный невыразимой муки взгляд, вышел, покорно закрыв за собой дверь.
Аня осталась одна посреди кабинета, в густом запахе старой бумаги и пыли. Она смотрела на дверь, за которой только что исчез её муж. Не её муж. Сын своей матери. Нотариус тихо вздохнул и начал раскладывать бумаги по папкам, дав понять, что приём окончен.
Она вышла на улицу. Осенний ветер резко ударил в лицо. Машины свекрови уже не было. Максим уехал с ней. Он сделал свой выбор. Не здесь, у нотариуса. Он сделал его ещё ночью, когда ушёл из дома. Или даже раньше. Может быть, он сделал его много лет назад, и она только сейчас это поняла.
Она пошла домой пешком, не чувствуя ни холода, ни усталости. В ушах стоял гул. И сквозь этот гул пробивалась одна-единственная, чёткая, как удар ножом, мысль: всё, что она видела в последние три года — любовь, заботу, общий быт, планы на будущее — всё это было лишь красивой, нарядной обёрткой. А внутри лежало вот это. Молчаливое предательство в казённом кабинете под тиканье часов. И пыль. Очень много старой, въедливой пыли.
Она вернулась в квартиру, и тишина встретила её как сообщник. Та самая, сладкая и густая тишина, теперь казалась вязкой и зловещей. Аня не стала включать свет в прихожей. Сбросила пальто на пол, прошла на кухню и села за стол, на том же месте, где вчера сидела Людмила Петровна. Пирог всё ещё стоял в центре, глазурь помутнела, орехи выглядели присыпанными пеплом. Она смотрела на него, не видя.
Ключ в замо́ке щёлкнул только глубоким вечером, уже в полной темноте. Шаги в прихожей были неуверенными, крадущимися. Свет в коридоре щёлкнул. Максим появился в дверном проёме кухни. Он стоял, не решаясь войти, огромный и вдруг какой-то съёжившийся.
— Ты… дома, — тихо сказал он. Голос был сиплым.
Аня медленно подняла на него голову. Не отвечая. Она ждала, что он скажет первым. Какое найдёт оправдание. Какое принесёт покаяние.
Он вошёл, сел напротив. Его пальцы начали теребить край скатерти, тот самый, где вчера он разглядывал крошки.
— Ань… — начал он, и голос его сорвался. — Это не так, как ты думаешь.
— А как я думаю? — её собственный голос прозвучал отстранённо, ровно. — Думаю, что мой муж поехал со мной к нотариусу, чтобы его мать могла оформить право распоряжаться моей квартирой? Думаю, что когда я потребовала ответа, он сказал «делайте, как знаете»? Я так и думаю, Максим.
— Она закрутила! — вырвалось у него, с внезапной горячностью. — Она мне позавчера позвонила, сказала, что это просто технический момент! Для её спокойствия! Я не знал, что она так всё преподнесёт!
— Технический момент? — Аня не повышала голоса, и от этого её слова резали, как лезвие. — Выделение доли в чужой собственности? Доверенность на управление? Ты вообще в курсе, что такое доверенность на управление? Это значит, она сможет её продать, обменять, сдать. Твою долю. Мою квартиру. И ты назвал это техническим моментом?
— Она же не сделает этого! — он почти крикнул, ударив кулаком по столу. Пирог вздрогнул. — Она же моя мать! Она хочет как лучше! Она боится, что ты… — он запнулся.
— Что я? — Аня наклонилась вперёд, впиваясь в него взглядом. — Договаривай. Чего она боится?
— Что ты оставишь меня! — выпалил он. — Что уйдёшь! И я останусь на улице! У неё же есть знакомые, у которых так было! Жена выгнала, и всё, человек без жилья! Она просто хочет меня защитить!
Вот оно. Корень. Не жадность. Страх. Глухой, животный, передавшийся по наследству страх остаться ни с чем. Но от этого не становилось легче.
— И для этой защиты… тебе нужно было предать меня? — спросила она, и в голосе её впервые прозвучала дрожь. — Молча согласиться? Смотреть, как она меня, твою жену, прижимает к стенке в кабинете у нотариуса? Ты мог просто сказать: «Мама, это её квартира, и мы такие вопросы решаем вдвоём». Ты мог сказать это! Почему не сказал?
Он молчал, сжавшись. Пальцы белели.
—Я не мог, — прошептал он наконец. — Ты не понимаешь… Я ей должен.
— Должен? Денег? Сколько?
—Не денег! — он замотал головой, в отчаянии. — Всё! Я ей должен всё! Она же одна меня поднимала! После отца… Она для меня всё! Я не могу её ослушаться. Для неё это будет… это будет как нож в спину.
Аня откинулась на спинку стула, чувствуя, как накатывает странное, леденящее озарение.
—Понятно. То есть, если нож в спину — то либо мне, либо ей. И ты выбрал меня. Удобная логика.
— Это не выбор! — он вскочил, стул с грохотом упал назад. — Ты зажимаешь меня в угол! Ты как она! Вы обе — давите!
Этот выпад, этот детский крик обиды вывел Аню из оцепенения. В ней что-то взорвалось. Медленная, копившаяся годами усталость от его вечной нерешительности, от его «мама сказала», от этой вечной тени свекрови в их доме.
— Я давлю? — её голос зазвенел, как натянутая струна. Она тоже встала. — Я, которая три года выносила её колкости про мою работу? Про то, что я «плохо готовлю, потому что карьеристка»? Я, которая каждый раз улыбалась, когда она переставляла вещи на моей же кухне? Я, которая молчала, когда она намекала, что мы зря не заводим детей, пока «жильё не закреплено»? Это я давила? Я пыталась построить с тобом семью, а ты… ты всё это время был в союзе с ней против меня!
— Не против! — кричал он теперь, не слыша себя. — Для семьи! Всё для семьи! Наша семья — это я и она! А ты… ты пришла!
В воздухе повисло молчание, более громкое, чем все крики. Эти слова, наконец сказанные вслух, повисли между ними тяжёлым, ядовитым облаком. Всё встало на свои места.
Аня посмотрела на этого трясущегося от ярости и страха мужчину. На его искажённое лицо. И не увидела в нём того, кого любила. Увидела чужого. Испуганного мальчика в теле взрослого мужчины, который выбрал своё болото, свою клетку, и теперь обвинял её в том, что она пыталась вытащить его на свет.
— Всё, — тихо сказала она. Всё напряжение ушло, оставив только пустоту и смертельную усталость. — Всё понятно. Наша семья — это ты и она. Значит, тут тебе делать нечего. Уходи к своей семье, Максим.
Он замер, словно не поняв.
—Что?
—Уходи. Сейчас. К своей матери. В свой настоящий дом.
— Ты выгоняешь меня? Из моей квартиры? — в его голосе зазвучало уже не горе, а какая-то оскорблённая несправедливость.
—Она не твоя. И никогда не будет. И ты это прекрасно знаешь. Уходи.
Он стоял, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон. В его глазах мелькали растерянность, злость, паника. Он, видимо, рассчитывал на скандал, на слёзы, на то, что её можно будет, как всегда, успокоить, обнять, замять. Но не на это ледяное, окончательное спокойствие.
— И что ты будешь делать одна? — выдавил он, пытаясь нащупать слабое место.
—Жить. В своей квартире. Без тебя и без твоей мамы. Это будет роскошь.
Он больше ничего не сказал. Развернулся и пошёл в спальню. Через несколько минут он вышел с маленьким спортивным рюкзаком, в который накидал самое необходимое. Он прошёл мимо, не глядя на неё, к двери.
— Аня… — он обернулся уже на пороге, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то похожее на осознание содеянного. Но было поздно.
— Прощай, Максим.
Он вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком замка — тише, чем вчера, тише, чем у нотариуса. Но этот звук отозвался в полной тишине квартиры оглушительным звоном разбитого стекла. Звоном того, что разбилось навсегда и склеить уже будет невозможно.
Аня стояла посреди кухни, слушая, как его шаги затихают на лестнице. Потом медленно подошла к столу, взяла пирог, отнесла его к мусорному ведру и выбросила. Ничего не чувствуя. Только звон в ушах и ледяную пустоту внутри, которая была страшнее любой боли.
Первые два дня прошли в полусне, в состоянии странной внутренней пустоты. Аня почти не вставала с дивана, прислушиваясь к звенящей тишине. Она ждала — звонка, смс, стука в дверь. Какого-то знака, что произошедшее — кошмар, который вот-вот рассеется. Но тишина была беспощадной и абсолютной. Телефон молчал. В доме не звонил даже стационарный, от которого они давно хотели избавиться.
На третий день её разбудил не голос, а запах. Тот самый, что витал в нотариальной конторе — запах старой, пыльной бумаги. Он стоял в комнате, хотя все окна были закрыты. Аня села, обхватив голову руками. Мысли, наконец, прояснились, уступая место не боли, а холодному, сосредоточенному любопытству. Кто они? Кто этот человек, за которого она вышла замуж? И его мать, которая так легко перечеркнула три года её жизни одной фразой у нотариуса?
Она встала и начала ходить по квартире, как будто впервые её видя. Вот полка с книгами — его техническая литература, её романы. Совместных почти нет. Фотографии на стене — в основном её родные, его семья представлена одной общей фотографией со свадьбы, где Людмила Петровна улыбалась сдержанно и оценивающе. Вещи Максима — аккуратные, немногочисленные. Он словно и не жил здесь, а временно квартировал.
В углу прихожей, на верхней полке шкафа, пылился старый, потертый чемодан на замках. Максим привез его когда-то из родительского дома, говоря, что там «старый хлам, который жалко выбросить». Аня никогда не интересовалась. Сейчас этот чемодан притягивал её взгляд, как магнит.
Она сняла его, ощутив тяжесть. Замки не были защелкнуты. Сердце застучало где-то в горле, предчувствие чего-то нехорошего, важного. Она открыла крышку.
Сверху лежали детские вещи: потрепанный плюшевый мишка, несколько значков, школьные тетрадки с кривым почерком. Ничего особенного. Аня аккуратно отложила их в сторону. Под ними лежала папка. Не современная, из блестящего пластика, а картонная, серо-коричневая, с завязками. Такие были в ходу лет двадцать назад.
Она развязала тесемки. Внутри царил строгий, болезненный порядок. Не хаотичная стопка бумаг, а аккуратно разложенные по разделам документы. Сверху — медицинские карты, выписки, справки. На самой первой, пожелтевшей от времени, значилось: «ГУЗ Областной онкологический диспансер». Имя пациента: Сазонов Аркадий Викторович. Год рождения отца Максима. Диагноз был написан врачебными закорючками, но ниже, печатными буквами, стояло страшное и ясное слово, которое не нуждалось в расшифровке.
Аня медленно листала страницу за страницей. История длительной, мучительной борьбы. Курсы терапии, названия которых ничего не говорили, но звучали угрожающе. Счета. Расписки. Квитанции об оплате дорогостоящих препаратов. Здесь же, на листочке в клетку, чьим-то нервным почерком выведено: «Занял у Колывановых на последний курс — 150 000. Обязуюсь вернуть к январю. Аркадий». Дата — за три месяца до даты смерти, указанной в следующем документе — свидетельстве о смерти.
Сердце сжалось. Не от жалости, а от ужасающего несоответствия. Людмила Петровна всегда говорила: «Мой муж скончался скоропостижно, от сердца. Не мучился». А здесь — годы отчаянной, разорительной войны с болезнью. Войны, которая явно была проиграна.
Аня отложила медицинские бумаги. Под ними лежала другая пачка — финансовые документы. Договор купли-продажи гаража в кооперативе «Автолюбитель». Сумма была смехотворно малой. Выписки из банка с остатками по счетам — почти нулевыми. И несколько писем, написанных от руки на листах в линейку, вырванных из блокнота. Аккуратный, без наклона, холодный почерк Людмилы Петровны. Письма были адресованы некой «дорогой Лидочке».
Дрожащими пальцами Аня поднесла первый листок к свету.
«Лида, здравствуй. Прости, что долго не писала. Тут дела совсем худые. Аркадий тает на глазах, лечение съедает последнее. Страховка, о которой он трубил, покрыла лишь первую операцию. Врачи разводят руками, но денег требуют исправно. Я уже не знаю, где брать. Продали его инструменты, мой фотоаппарат. Остался гараж и старый мотоцикл — грош цена. Если он протянет ещё год, мы останемся в долгах как в шелках».
Дата — за год до смерти. Аня перевернула страницу.
«Сынок, конечно, ни в чем не понимает. Переживает, но по-детски. Я его ограждаю ото всего. Он должен думать об учебе. После всего этого у него должно быть надежное будущее. Я ему его обеспечу, чего бы мне это ни стоило. Он не должен пройти через такую нищету и унижение, как я».
Следующее письмо было написано уже после похорон, чернила были более свежими, яркими.
«Лидочка, похоронили. Теперь одна. Долги висят тяжким грузом. Гаражный кооператив — дыра, а не дело. Продать можно за копейки. Но я думаю о другом. Максиму скоро двадцать три. Ему нужна квартира. У нас её никогда не будет. Значит, нужно искать другой путь. Он симпатичный, учится хорошо. Девчонки вокруг так и вьются. Нужно, чтобы он обратил внимание на кого-то с жильем. Это не подлость, Лид. Это стратегия выживания. Мой сын должен жить в достатке. И я ему в этом помогу».
Последняя записка была совсем короткой, без даты.
«Кажется, нашёл. Девушка из института. Тихая, серьезная. Родителей нет, есть бабушка и та самая хрущевка в центре. Бабушка старая, дело времени. Девушка, кажется, к нему неравнодушна. Нужно поощрять. Если всё сложится — это и будет его страховка. Моя тоже».
Аня опустила листок. Руки онемели. В ушах зашумело. Она сидела на полу в прихожей, среди разбросанных детских игрушек и старых тетрадей, и мир вокруг перевернулся.
Всё встало на свои места. Не спонтанная прихоть свекрови. Не внезапная вспышка жадности. Это был план. Многолетний, холодный, расчётливый план. Сначала — выжить после смерти мужа, оставшись с долгами. Потом — направить сына на «нужную» девушку. Страховка. Так она её называла. Страховкой была она, Аня. Её квартира.
Три года. Три года любви, заботы, общих надежд. Три года, когда она, дура, верила, что он любит её. А он… что он? Выполнял указание? Играл роль? Или в его чувствах тоже была какая-то доля правды, растворённая в этом ядовитом коктейле из долга матери и страха перед бедностью?
Она вспомнила его глаза у нотариуса. Не страх за себя. Стыд. Он знал. Он всё знал с самого начала. И молчал. И жил с ней. И позволял матери приходить в этот дом, её дом, и строить из себя хозяйку.
Жалость к нему, та крошечная искра, что тлела после скандала, погасла, захлестнутая волной такого омерзения, что её затошнило. Она встала, пошатываясь, и побежала в ванную. Но внутри была пустота. Ни слез, ни крика. Только леденящая, всепроникающая ясность.
Она вернулась в прихожую, собрала все бумаги обратно в папку, убрала вещи в чемодан и задвинула его на место. Действовала на автомате. Потом села на стул у телефона.
Теперь она знала. Она знала самую страшную тайну этой семьи. И это знание было тяжёлым, неудобным оружием. Но оружием. Впервые за эти три дня в её душе шевельнулось не отчаяние, а нечто иное. Холодная, безжалостная решимость. Если они начали эту войну, то она её закончит. Но для этого нужно было взглянуть в глаза главному командиру. Не солдату, каким был Максим, а полководцу. Людмиле Петровне.
Дом Людмилы Петровны был таким, каким она его себе представляла: чистым, холодным и бездушным. Двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке ближнего пригорода. Всё было вымыто, вытерто, расставлено по линеечке. На полу — вылинявший ковёр с геометрическим узором, на стенах — фотографии Максима в разном возрасте и одна большая, в траурной рамке, где молодой, суровый мужчина смотрел прямо в объектив. Его отец.
Аня позвонила в дверь, не предупреждая. Ждать ответа от Максима было бессмысленно. Он не отвечал.
Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул глазок, потом раздались щелчки двух замков. На пороге стояла Людмила Петровна. Она была в домашнем халате, но волосы её были убраны безупречно, как и всегда. На лице не промелькнуло ни удивления, ни радости. Лишь лёгкая, едва заметная усталость в уголках губ.
— Анечка, — произнесла она без интонации. — Заходи.
Аня вошла, сняла обувь, поставила её ровно на полку. Домашние тапочки предлагать не стали. Прошли в гостиную. Максим сидел на краю дивана, сгорбившись, и смотрел в пол. Он вздрогнул, увидев жену, и в его глазах мелькнул испуг, быстро сменённый тупой апатией.
— Садись, — сказала свекровь, указывая на кресло напротив. Сама она села в своё, словно тронное, кресло у окна, сложив руки на коленях. — Я так понимаю, разговор будет серьёзный. Я слушаю.
Аня не садилась. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как подкатывает тошнота от запаха дешёвого освежителя воздуха с запахом хвои и старой мебели.
— Я нашла чемодан, — тихо начала она, не спуская глаз со свекрови. — Старый, на верхней полке.
Максим резко поднял голову, его лицо исказилось паникой. Людмила Петровна даже не дрогнула. Только её взгляд стал чуть острее, пристальнее.
— Очень некрасиво — рыться в чужих вещах, — заметила она спокойно.
— В моём доме? В вещах моего мужа? — Аня сделала шаг вперёд. — Я прочитала письма, Людмила Петровна. Той самой Лидочке. Про «страховку». Про стратегию.
В комнате повисла тишина. Максим сжал кулаки, уткнувшись взглядом в узор ковра. Казалось, он старается стать невидимым.
— Ну и что? — свекровь наклонила голову. — Юношеская переписка. Девчоночьи фантазии.
— Про болезнь отца? Про долги? Про то, как вы продали всё, чтобы его лечить? Это тоже фантазии? — голос Ани начал дрожать от сдерживаемой ярости. — Вы врали ему. Всю жизнь. Говорили, что отец умер от сердца. А он мучился годами. Вы скрыли от него правду.
Впервые на лице Людмилы Петровны появилось что-то живое. Не гнев, а что-то вроде болезненной досады. Она посмотрела на сына.
— Чтобы не травмировать. Чтобы он не рос с этой тяжестью. Я хотела, чтобы он был свободным.
— Свободным? — Аня не выдержала и горько рассмеялась. — Свободным марионеткой? Вы же его сломали! Вы внушили ему, что он вам должен ВСЁ. Что он не имеет права вас ослушаться. И вы использовали это, чтобы через него забрать у меня моё!
— Твоё? — голос свекрови наконец зазвенел сталью. Она поднялась с кресла. Невысокая, но сейчас она казалась монолитом. — Что у тебя было твоего, милая? Квартирка от умирающей старушки? Удача? Ты думаешь, жизнь — это розовые сопли и любовь до гроба? Жизнь — это выживание! Я выживала одна! С больным мужем, с долгами по уши, с ребёнком на руках! Я не спала ночами, я стояла в очередях за лекарствами, я кланялась каждому, кто мог дать в долг! А потом хоронила, осталась с ничего не стоящим гаражом и грудой бумаг от коллекторов! И я дала себе слово, что мой сын никогда, слышишь, НИКОГДА не пройдёт через это! Что у него будет крыша над головой, которая не протечёт, и стены, которые не отнимут за долги!
Она говорила с такой страстной, выстраданной ненавистью к миру, что Аня на миг отступила мысленно. Но это длилось секунду.
— И вы решили, что этой крышей стану я? Мои стены? Вы просто подобрали для него подходящую добычу, как хищница! Вы его женили на мне по расчёту!
— По расчёту? — Людмила Петровна заходила по комнате, её халат развевался. — А ты не по расчёту выходила? Тебе нужен был сильный муж, опора? А получила инфантильного мальчишку, за которого нужно всё решать! Ты сама это хотела! Ты радовалась, что он такой мягкий, послушный! Ты покупала его своей заботой, как собачку! А теперь, когда речь зашла о настоящем, о ресурсе, ты вдруг возмущаешься!
— Ресурс… — с отвращением повторила Аня. Она посмотрела на Максима. — Ты слышишь это? Ты для неё ресурс. Я для неё ресурс. Мы все просто кирпичики в её крепости, которую она строит из страха.
— Не смей так говорить! — Людмила Петровна резко повернулась к ней, и в её глазах впервые вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость. — Я его родила! Я носила под сердцем! Я кормила его своей грудью, я поднимала ночами, я отдала ему всю свою жизнь! Всю кровь, все силы, все годы! А ты? Что ты ему дала? Квартиру? Так это пыль! Это ничего! Я дала ему жизнь! И я имею право решать, как ему этой жизнью распорядиться! Чтобы она не стала такой же чёрной дырой, как моя!
Она кричала. Впервые Аня видела её кричащей. Лицо её покраснело, жилы на шее набухли. В этом крике была вся накопленная за годы боль, бессилие, отчаяние и та самая удушающая, собственническая любовь, которая не оставляет места для личности другого.
Максим застонал. Негромко, по-животному. Он схватился за голову руками.
—Хватит… мама, хватит, пожалуйста…
Но Людмила Петровна уже не слышала. Она набросилась на Аню.
—Ты думаешь, я жадная? Да, я жадная до безопасности для него! Ты думаешь, я злая? Я — сильная! Я одна вытянула его из этой ямы! И я не позволю тебе, пришлой, отобрать у него то, что я для него предусмотрела! Квартира должна быть его! Должна! Это его страховка от таких, как ты! От жизни! От всего!
Аня стояла, принимая этот ураган ненависти. И в этот момент её собственная ярость улетучилась, сменившись каким-то леденящим пониманием. Перед ней была не монстр. Перед ней была сломленная, затравленная жизнью женщина, которая давно перестала видеть грань между любовью и уничтожением. Она строила свою крепость из обломков чужого счастья, искренне веря, что спасает сына.
— Вы его не спасаете, — тихо, но чётко сказала Аня. Её голос перекрыл истерику свекрови. — Вы его губите. Он не мужчина. Он не человек. Он ваш вечный должник. Ваш проект. Он никогда не будет счастлив. Потому что счастье — это не стены, не квартира. Счастье — это когда тебя любят не за что-то, а просто так. Этого вы ему никогда не дадите. Этому вы его не научили.
Людмила Петровна замерла, тяжело дыша. В её глазах, полных слёз бешенства и боли, читалось полное непонимание. Эти слова были на непонятном ей языке. Языке, где не было счетов, долгов и страховок.
Она медленно перевела взгляд на сына. На его сгорбленную спину, на трясущиеся плечи.
—Скажи ей, Максим, — её голос внезапно стал хриплым, усталым. — Скажи ей, что я для тебя всё. Что ты понимаешь. Что мы — одно целое. Скажи.
Максим поднял лицо. Оно было мокрым от слёз. В его глазах была такая мука, такое раздирающее противоречие, что смотреть было невыносимо. Он посмотрел на мать — свою тюремщицу и свою богиню. Потом на жену — свою жертву и свою, возможно, последнюю связь с другим миром.
Он открыл рот. Но не издал ни звука. Только беззвучно зашевелил губами, будто рыба, выброшенная на берег. И снова опустил голову, глухо всхлипывая.
Это было красноречивее любых слов. Солдат отказался стрелять. Марионетка не подала голос.
Людмила Петровна смотрела на него. И в её взгляде, наконец, промелькнуло что-то помимо воли и гнева. Что-то похожее на ужас. Ужас осознания, что контроль, за который она боролась всю жизнь, дал трещину. Что её сын, её вечный мальчик, может быть, уже не полностью её.
Аня больше ничего не сказала. Она повернулась и пошла к выходу. Её шаги гулко отдавались в пустой, чистой квартире. Она надела обувь, вышла на лестничную площадку и закрыла дверь, не оглядываясь.
За дверью воцарилась тишина. Но теперь Аня знала — эта тишина была обманчива. В тех стенах, за той дверью, шла своя, тихая и страшная война. И в этой войне не могло быть победителей. Только выжженная земля.
Прошла неделя. Семь дней странного, зыбкого затишья, похожего на затишье перед бурей. Аня почти не выходила из дома, отпросилась с работы, сославшись на болезнь. Она не болела. Она приходила в себя. От шока, от ярости, от леденящего презрения. Мысли, сначала хаотичные, стали выстраиваться в чёткую, безрадостную линию. Она разговаривала с юристом по телефону — да, без её согласия ничего сделать нельзя. Но давление, как предупредил юрист, может принимать разные формы.
Она готовилась к осаде. Но осады не было. Была тишина.
Тишину разорвал стук в дверь глубокой ночью. Не звонок, а тихий, но настойчивый стук — будто стучали костяшками пальцев. Аня вздрогнула, отложив книгу, которую не читала. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке, в тусклом свете лампочки, стоял Максим. Один. Без пальто, в той же мятой рубашке, что и в день скандала. Он выглядел измождённым, осунувшимся, глаза запали и горели лихорадочным блеском.
Она медленно открыла дверь, не отодвигая цепочки.
—Что тебе?
—Впусти, — он попросил хрипло. — Пожалуйста. Поговорить.
В его голосе не было требовательности, только отчаянная усталость. Аня, помедлив, щёлкнула цепочкой и отступила. Он вошёл, пошатываясь, будто пьяный. Но от него пахло не алкоголем, а потом, пылью и бессонницей.
Он прошёл в гостиную, опустился на диван, не дожидаясь приглашения, и закрыл лицо руками. Плечи его задрожали. Аня осталась стоять, прислонившись к косяку. Жалости не было. Было напряжённое, холодное любопытство.
Он долго молчал, собираясь с мыслями. Потом поднял голову. При свете настольной лампы его лицо казалось изрезанным глубокими тенями.
—Я не спал, — начал он глухо. — Ни одного дня. С тех пор. Она… она не говорит со мной. Молчит. Как будто я воздух. Как будто я умер.
Аня промолчала. Это был его выбор — вернуться к матери. Теперь он пожинал плоды.
— Это хуже, чем крик, — продолжал он, глядя в пустоту. — Хуже, чем скандал. Эта тишина… она меня съедает заживо. Я пытался говорить, объяснять… Она отворачивается. Готовит, убирает, но я для неё — пустое место. Я… я не выдерживаю.
— Зачем ты пришёл ко мне? — спросила Аня ровно. — Чтобы пожаловаться? Ты выбрал её. Получил то, что хотел.
— Я не выбирал! — вырвалось у него с надрывом. — Меня поставили перед выбором! И я… я не справился. Я всегда перед ней пасовал. Ты же знаешь. Ты видела.
— Видела. И теперь вижу последствия. Но это твои проблемы, Максим. Не мои.
— Анечка, — он посмотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, горькие. — Ты единственный человек, который… который относился ко мне не как к проекту. Не как к долгу. Ты видела во мне… человека. Пусть слабого, пусть нерешительного. Но человека.
От этих слов в груди у Ани кольнуло. Старая боль, приглушённая, но ещё живая. Она сделала над собой усилие, чтобы не дрогнуть.
—И что? Я ошиблась. Ты не человек. Ты функция. Функция сына. И только.
Он сжался, словно от удара. Потом кивнул, соглашаясь.
—Да. Возможно. Но я… я хочу вырваться. Я устал. Я так устал быть вечным должником. Вечным мальчиком. Она задушила меня своей любовью, своей жертвой. И я позволил.
Он говорил искренне. В этом не было сомнений. В его словах звучало то самое прозрение, которого она ждала от него все эти годы. Но сейчас оно пришло слишком поздно. И было окрашено в цвет его собственного страдания, а не раскаяния перед ней.
— Что ты хочешь? — спросила Аня, отходя и садясь в кресло напротив. Сохраняя дистанцию.
— Я хочу… я хочу, чтобы всё было как раньше, — прошептал он, и в этой фразе было столько детской, наивной веры в невозможное, что Аня только покачала головой.
—Раньше уже не будет. Никогда. Ты предал меня. Допустил, чтобы на меня оказывали давление, чтобы у меня пытались отобрать дом. Между нами — труп. Он воняет. Его не воскресить.
Он молчал, глотая слёзы. Потом вытер лицо ладонями, сделав над собой усилие.
—Тогда… тогда давай найдём другой выход. Давай… остановим эту войну.
— Какой выход?
—Квартира, — выдохнул он, не глядя на неё. — Она — причина. Корень всего. Пока она у тебя в единоличной собственности, мама не успокоится. Она будет видеть в этом угрозу для меня. Она сходит с ума от страха.
Аня почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она внимательно смотрела на него.
—Продолжай.
—Давай… давай сделаем так, как она хочет, — он произнёс это быстро, словно боясь, что слова застрянут в горле. — Оформим долю. Ну, чтобы она видела, что у меня есть часть. Что я защищён. Это же просто бумажка. А потом… потом я тебе всё верну. Через какое-то время. Когда она успокоится, я сниму с неё доверенность, мы с тобой… я оформлю дарственную обратно. Или что-то такое. Главное — убрать этот камень преткновения. Успокоить её. И тогда… тогда, может быть, мы сможем начать всё сначала. Без её давления. Она будет знать, что я «прикрыт».
Он говорил, и его голос звучал убедительно, почти умоляюще. В его глазах горела слабая, испуганная надежда. Он предлагал план. Выход. Спокойствие. Конфетку, завернутую в яд.
Аня слушала и не верила своим ушам. Сначала она думала, что это новая уловка, прямой сговор с матерью. Но нет. В его предложении была та самая инфантильная, извращённая логика, которую она узнавала. Он искренне верил, что это решение. Он хотел купить мир с матерью ценной бумагой, надеясь, что потом, когда-нибудь, всё можно будет вернуть назад. Он не понимал, что такое доверие, раз оно уже разбито. Он не понимал, что такое предательство, раз готов был на него пойти снова, только теперь назвав это «тактическим ходом». Он хотел использовать её, её собственность, как разменную монету в своей вечной, невротической войне за мамино одобрение.
В этот момент последние остатки того чувства, что она когда-то принимала за любовь, испарились без следа. Перед ней сидел не муж. Не друг. Не даже враг. Сидел испуганный, слабый человек, который был готов на всё, лишь бы снова оказаться в зоне комфорта, даже если этот комфорт — золотая клетка. И он готов был заплатить за возвращение в неё её кровью, её домом.
Она медленно поднялась.
—Ты сейчас предложил мне сознательно подписать бумагу, которая даст твоей матери рычаг давления на меня и на моё имущество. Ты предложил мне сыграть в её игру, по её правилам, в надежде, что она когда-нибудь устанет и отдаст всё назад. Ты хочешь, чтобы я доверилась тебе после всего, что было. После нотариуса. После скандала. После твоего молчания.
Он закивал, видя в её словах не отказ, а обсуждение условий.
—Да! Я буду на твоей стороне! Просто нужно время, чтобы её умаслить…
— Максим, — перебила она его. Голос её был тихим, но абсолютно пустым. В нём не было даже разочарования. — Послушай внимательно. Это бумажка. Которая даст ей законное право распоряжаться частью моего дома. Ты говоришь, потом вернёшь. А что, если не захочешь? Или она не позволит? Или решите, что я «недостойная»? Я буду судиться с тобой? С вами? Нет. Твой план — это план человека, который хочет угодить всем и не готов нести ответственность. Ты хочешь, чтобы я взяла на себя риск, а ты получил спокойствие. Ты даже в предательстве своём непоследователен и труслив.
Он замер, поражённый. Видимо, он ожидал гнева, слёз, спора. Но не этого ледяного, беспощадного анализа.
—Я… я не хотел тебя предать…
—Но готов это сделать. Снова. Только теперь с моим формальным согласием. Знаешь, что самое страшное? — она сделала шаг к нему. — Я не злюсь. Мне тебя жалко. И противно. Уходи.
Он не двигался. Смотрел на неё с тупым недоумением, будто ребёнок, у которого отняли игрушку, которую он только что предложил сломать.
—Так… что же делать? — пробормотал он потерянно.
—Решай свои проблемы сам. Без меня. И без моей квартиры. Это и будет твой первый взрослый поступок. Если сможешь.
Он понял, что разговор окончен. Что её дверь в его внутренний мир, в мир иллюзий, где можно всех обмануть и всё вернуть, захлопнулась навсегда. Он поднялся, пошатываясь. Не попрощавшись, поплёлся к выходу. На пороге обернулся.
—Я не знал, что всё так обернётся… когда мы познакомились…
—Да, — согласилась Аня. — И я не знала. Но теперь знаю. И этого достаточно.
Она закрыла дверь за ним. На этот раз не щёлкнула цепочкой. Просто повернула ключ, отгородившись от него и от всей его истории. От его слабости, его страхов, его больной, удушающей любви к матери.
Она стояла в темноте прихожей, прислушиваясь к тишине. И в этой тишине уже не было тревоги. Была пустота. Но пустота после урагана, когда весь хлам унесён ветром, и остаётся только чистое, выметенное пространство. И понимание того, что строить здесь что-то новое с этим человеком — невозможно. Он сам — тот самый хлам, который она бессознательно хранила все эти годы.
Теперь она знала точно. Он не придёт спасать её. Он приходил спасать себя. И предложил ей в жертву. Снова.
Неделю Аня действовала молча, методично и без эмоций. Она не звонила Максиму и не отвечала на его редкие, всё более отчаянные сообщения. В ней не было злобы. Была ясность, холодная и режущая, как лезвие. Ясность того, что битва за квартиру — это лишь видимая часть айсберга. Настоящая война шла в душах, и её нельзя было выиграть обычными средствами. Нужно было не защищаться, а лишить поля боя всякого смысла.
Она нашла телефон тети Вали, дальняя родственница по материнской линии. Старая, одинокая женщина, жившая в ветхом доме в деревне под городом. Та самая, что два года назад, когда Аня сломала ногу и лежала в гипсе, приезжала к ней, готовила, убирала, молча и безропотно выполняя тяжелую работу сиделки. Тогда Людмила Петровна была «очень занята», а Максим «не мог взять отпуск». Тетя Валя не просила ничего. Даже денег взяла меньше, чем положено.
— Валентина Семеновна, здравствуйте, это Аня, — сказала она в трубку, услышав хриплый, удивленный голос.
—Анечка? Родная, что случилось?
—Со мной всё хорошо. У меня к вам дело. Серьезное. Можно я к вам завтра приеду?
Дорога до деревни заняла два часа. В стареньком, пропахшем лекарствами и пирогами доме тетя Валя выслушала её, не перебивая. Её лицо, изрезанное морщинами, оставалось непроницаемым.
—То есть ты хочешь, старухе, квартиру в городе подарить? — переспросила она наконец. — Да ты с ума сошла, деточка.
—Я не сошла с ума. Я хочу, чтобы она принадлежала тому, кто этого достоин. Кто был добр ко мне без всякой выгоды. Это моя благодарность. И моя защита.
—От кого защита?
—От людей, которые видят в стенах не дом, а валюту. Которые любят не человека, а его квадратные метры.
Тетя Валя долго смотрела на неё умными, проницательными глазами.
—А муж твой? Максим?
—У меня больше нет мужа, — тихо, но твердо сказала Аня. — Есть человек, который выбрал другую семью. И я уважаю его выбор, освобождая его от всего, что связывало нас. В том числе — от мыслей о моей квартире.
Старуха вздохнула, помотала головой.
—Дело твое. Грех от добра отказываться, говорят. Оформляй. Только я там жить не буду, знай. Мне тут дышится легче. А квартиру… сдавай, если хочешь. Деньги мне на лекарства хватит.
В тот же день они съездили к местному нотариусу, оформили предварительное соглашение. Через неделю, после сбора всех документов, Аня стояла в той же самой конторе в городе, у того же Семена Игнатьевича. Он просматривал бумаги, испытующе глядя на неё поверх очков.
—Вы понимаете безвозвратность этого шага? — спросил он. — Дарение. Это не купля-продажа. После регистрации вы перестанете быть собственником. Оспорить будет практически невозможно, если только не докажете, что действовали под давлением.
—Я действую по доброй воле, — ответила Аня. — И под огромным облегчением. Регистрируйте, пожалуйста.
Печать опустилась на бумагу с твердым, окончательным стуком.
---
Она назначила встречу у себя дома. В тот же вечер. Пригласила одним и тем же безличным сообщением: «Приходите в семь. Для окончательного разговора. Аня».
Ровно в семь в дверь позвонили. На пороге стояли они оба. Людмила Петровна — в той же серой скрипучей элегантности, но на сей раз в её осанке читалась не просто уверенность, а предвкушение победы. Видимо, она решила, что Аня сломалась и готова к капитуляции. Максим стоял за её спиной, бледный, с опущенным взглядом. Он казался ещё более потерянным, чем в тот день у нотариуса.
— Проходите, — сказала Аня спокойно. Она не предлагала чай. Не предлагала сесть. Они остались стоять посреди гостиной.
— Ну что, одумалась? — начала Людмила Петровна, не теряя времени на предисловия. — Готова вести диалог разумно? Я, в принципе, готова рассмотреть вариант без доверенности. Но доля Максима должна быть закреплена. Это необходимость.
Аня смотрела на неё, и на её лице появилась легкая, почти незаметная улыбка. Это смутило свекровь.
—Вы правы, Людмила Петровна. Необходимость — великая вещь. Я тоже столкнулась с необходимостью. Необходимостью положить конец этой бессмысленной войне. Войне за стены, за метры, за бумажки. Войне, в которой все давно забыли, за что, собственно, сражаются.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом полного внимания. Максим поднял на неё глаза, в них мелькнула тревога.
—Поэтому я нашла самое простое решение. Единственно верное. Я устранила предмет спора.
Людмила Петровна нахмурилась.
—Что ты хочешь сказать?
—Я хочу сказать, что этой квартиры больше нет. Вернее, квартира есть, но она больше не моя.
В комнате повисло напряженное молчание.
—Ты… продала её? — выдавил Максим, и в его голосе прозвучал неподдельный ужас.
— Хуже, — мягко сказала Аня. Она подошла к столу, взяла лежавшую там папку и вытащила оттуда заверенную копию договора дарения. Протянула её Людмиле Петровне. — Я её подарила. Безвозмездно. Вот, ознакомьтесь.
Свекровь схватила бумагу, её пальцы дрожали. Она пробежала глазами по тексту, останавливаясь на ключевых строчках: «…безвозмездно передает в собственность…», «…гражданке Валентиной Валентине Семеновне…». Её лицо сначала побелело, потом налилось густой, багровой краской.
—Ты… ты сумасшедшая! — прошипела она. Бумага затрепетала в её руках. — Ты отдала квартиру какой-то… старухе! Деревенской! Зачем?!
—За доброту, — просто ответила Аня. — За то, что она два года назад, когда мне никто не помог, приехала и ухаживала за мной. Не спрашивая, что ей за это будет. Не рассматривая меня как «страховку» или «ресурс». Это — плата за человечность. Которой, как я теперь понимаю, в вашей семье не водится.
Людмила Петровна стояла, словно парализованная. Все её планы, вся её многолетняя стратегия, выстроенная на страхе и расчете, рушилась в одно мгновение. Её сын оставался не «прикрытым», а с той же пустотой, с которой она сама осталась после смерти мужа. Круг замкнулся с жестокой, поэтической справедливостью.
—Это… это нельзя! — выкрикнула она уже истерично. — Это мошенничество! Мы оспорим! Максим, скажи же что-нибудь! Она разорила тебя!
Все взгляды устремились на Максима. Он не смотрел на мать. Он смотрел на Аню. И на его лице не было ни ярости, ни отчаяния, которые бушевали в его матери. Его лицо было странно спокойным. А потом, в уголках его губ, дрогнуло что-то. Слабая, едва уловимая судорога, которая медленно, преодолевая сопротивление всех мускулов, превратилась в… улыбку. Не счастливую. Не злую. Улыбку невероятного, тотального облегчения. Как у человека, с которого сняли гирю, которую он таскал годами и уже забыл, как жить без неё.
Он молчал. Но этот молчаливый вздох, это облегчение, написанное на его лице, было красноречивее любых слов.
Людмила Петровна увидела это. Увидела и поняла всё. Её сын не был разорен. Он был освобожден. Освобожден от необходимости быть её проектом, её страховым полисом, вечным должником. Освобожден от давящего груза её ожиданий, которые теперь висели в воздухе, ни на что не опираясь. Война проиграна не потому, что враг оказался сильнее. А потому, что солдат сложил оружие и вздохнул с облегчением, что война окончена.
— Ты… ты… — она задыхалась, не в силах вымолвить слова. Её взгляд метнулся от сына к невестке, и в нём читался уже не гнев, а животный, панический ужас перед пустотой, которую она сама же и создала. Она подняла руку, указывая дрожащим пальцем на Аню. — Всё из-за тебя! Всё разрушила!
— Нет, — тихо, но отчетливо сказал Максим. Его первый и единственный вклад в разговор. — Не из-за неё.
Это было как приговор. Людмила Петровна отшатнулась, словно от удара. Она посмотрела на сына в последний раз, увидела в его глазах не сыновью любовь, а бесконечную усталость и ту самую свободу, которой она так боялась. Она больше не выдержала. Резко развернулась и, не сказав ни слова, почти выбежала из квартиры. На полпути к выходу её безупречная осанка сломалась, плечи ссутулились, и она стала выглядеть просто маленькой, постаревшей женщиной.
Максим не двинулся с места. Он стоял, глядя в пустоту, куда исчезла мать. Потом медленно перевел взгляд на Аню.
—Спасибо, — хрипло произнес он.
Она кивнула, не спрашивая, за что. Она поняла. Поняла всё. Его молчание у нотариуса, его нерешительность, его визит с предложением «тактической уступки» — всё это была не слабость. Это была его изощренная, трусливая, но отчаянная месть. Он спровоцировал этот кризис, подставив Аню и её квартиру под удар матери, чтобы та, в своей безудержной жадности, загнала себя в угол. Чтобы эта тираническая любовь наконец наткнулась на непреодолимую стену и разбилась. Он использовал Аню как таран, чтобы разрушить свою собственную тюрьму. И ему было стыдно, и он был слаб, но он добился своего. Теперь он был свободен. И одинок.
Он больше ничего не сказал. Развернулся и пошел к выходу. На пороге он остановился, его рука потянулась к дверному косяку, но не коснулась его. Он просто вышел, тихо прикрыв дверь.
Аня осталась одна. Тишина в квартире была уже иной. Не зловещей, не давящей. Она была легкой, пустой и чистой. Она обошла комнаты, свои комнаты, которые теперь принадлежали тете Вале, но в которых она могла жить, пока захочет. Она подошла к серванту, где стояла хрустальная ваза — безвкусный, блестящий подарок от Людмилы Петровны на свадьбу. Символ того самого брака, который оказался фикцией.
Она взяла вазу в руки, ощутила ее холод и тяжесть. Потом подошла к мусорному ведру и, не колеблясь, разжала пальцы. Ваза упала на дно пластикового бака с глухим, неблагозвучным стуком. Не разбилась. Просто лежала там, бесполезный и никому не нужный хлам.
Аня взглянула на часы. Вечер. Перемена. Та, после которой ты уже никогда не вернешься в старый класс, не сядешь за ту же парту. Впереди была пустота. Но это была честная, выстраданная пустота, из которой можно было строить что-то новое. Что-то свое. Не для кого-то. Для себя.
Она глубоко вдохнула и впервые за много недель почувствовала, как воздух входит в легкие свободно, без груза чужих страхов, чужих планов и чужих войн. Война окончилась. Без победителей. Но с одним, кто наконец-то перестал быть трофеем.