Обратный путь из газгольдеров был похож на движение под водой. Каждый шаг давался с усилием, мысли вязли в тягучем смраде вины и усталости. Они не разговаривали. Слова были бы слишком остры, слишком реальны для того хрупкого молчаливого договора, что висел между ними. Антон шёл, сгорбившись, руки глубоко в карманах, взгляд прикован к земле под ногами, будто он боялся увидеть в трещинах асфальта новые тени. Лариса несла сумку с безжизненными часами. Их вес не изменился, но отсутствие тиканья делало их невыносимо тяжёлыми, как гроб. Она чувствовала пульсацию в висках, слабость в ногах — не просто физическую, а онтологическую, будто из неё выдернули стержень, на котором держалось её «сейчас».
Начало истории ЗДЕСЬ.
Они вернулись в подвал не как в убежище, а как в камеру. Антон щёлкнул выключателем, и гудящий люминесцентный свет обнажил всю убогость этого места: пыльные коробки, заставленные доказательствами его прошлых навязчивых идей, пепельницу, полную окурков — свидетельств бессонных ночей в погоне за призраком, который только что навсегда исчез по её вине. Он подошёл к стене, прислонился к ней лбом, затылком, всем телом. Его плечи содрогнулись один раз, глухо, сдавленно.
Лариса поставила сумку на стол. Рука невольно потянулась к новой седой пряди, затем к тонким морщинкам у глаз. Она подошла к маленькому, закопчённому зеркальцу, висевшему у входа. Отражение испугало её. Это было лицо женщины, прожившей не двадцать с небольшим, а гораздо больше. В глазах — не молодой испуг, а старая, накопленная усталость.
Она повернулась к Антону, его спине, сгорбленной под грузом тридцатилетней боли, которая только что обрела форму и тут же была уничтожена.
— Я не могла оставить этот шрам, — тихо сказала она, обращаясь к его спине. — Он был язвой. Он притягивал… всё это. И он использовал его против нас.
— Я знаю, — его голос был приглушён стеной. — Я не виню тебя. Я виню себя. За то, что позволил ему сыграть на этом. За то, что хотел этой встречи, даже зная, что это ловушка.
Он обернулся. Его лицо было мокрым, но глаза сухими и выжженными.
— Ты права. Это была правда. И с правдой иногда нужно просто… покончить. Чтобы жить дальше. Теперь я знаю. Она отказалась. Она была сильной. И он убил её за это. Мне этого достаточно.
Он сказал это с такой ледяной, отчаянной ясностью, что Ларисе стало ещё холоднее. Это было не прощение. Это было решение. Солдат, принявший потерю. Но солдат, у которого ещё есть миссия.
— Часы мертвы, — констатировала она, указывая на сумку. — Регулятор пуст. Леонид был прав: мы прижгли рану, но не вылечили болезнь. Пустоты будут расти без нашего вмешательства. А мы… — она посмотрела на свои руки, — мы уже отдали слишком много своего, чтобы заправить их снова. Нам нужен другой источник.
— Источник? — Антон с горькой усмешкой подошёл к столу, сел, уставился на потухший циферблат, выглядывающий из сумки. — Чистое, неиспорченное время? Его нет. Всё время в этом городе, похоже, уже испорчено, перекручено его экспериментами и экспериментами Федоровича. Разве что… — он поднял на неё взгляд, — разве что найти то самое место, где это началось. Где был совершён первый разрыв. Первородный грех. Может, там осталась… энергия. Или, наоборот, дыра, в которую можно заглянуть и понять, как всё починить по-настоящему.
Идея была безумной, но логичной. Если аномалии возникали в точках старых экспериментов, то должен быть эпицентр. Место с самой большой, самой старой «раной». И, возможно, именно там можно было найти нетронутый временем… источник. Или, по крайней мере, инструкцию.
— Дневник, — сказала Лариса. — Последние страницы. Дед писал о Константине Федоровиче, о его ошибке. О том, что тот «открыл дверь, которую нельзя открывать». Где была эта дверь?
Она снова достала тетрадь, листала потрёпанные страницы, покрытые схемами и бессвязными заметками. И вот, почти в самом конце, нашла. Не запись, а чертёж. Схематичное изображение не здания, а некой подземной структуры — сводчатые тоннели, центральный зал. В центре зала был нарисован круг с символами, а рядом пометка:
«Шахта №7, старое ответвление. Здесь К.Ф. проводил Опыт с Первичной Субстанцией. 1903 год. Печать до сих пор держится, но трещит по швам. Не приближаться в полнолуние или при сильном дисбалансе».
— Шахта, — прошептала Антон, заглядывая через её плечо. — В окрестностях города десятки заброшенных угольных шахт. Но «старое ответвление»… это может быть что угодно.
— Нет, — Лариса ткнула пальцем в подпись на полях, почти нечитаемую. — Здесь… «Под часовней Св. Георгия». Часовня Георгия Победоносца. Она стояла на старом руднике, ещё до революции. Её снесли в шестидесятые, но подвалы, говорят, остались. Их засыпали, но не все.
Антон замер. Часовня Св. Георгия. Это место часто всплывало в городском фольклоре как «проклятое», связанное с исчезновениями ещё в царские времена.
— Леонид сказал, что я потратил гнев зря. Что он — энергия. А что, если в том месте сконцентрирована не просто энергия времени, а… первичный страх, боль, ярость тех, кого использовали в первых опытах? Если часы могут поглощать даже «грязное» время хронофага, может, они смогут поглотить и это? Переработать?
— Это всё равно что предложить заправить машину радиоактивными отходами, — возразила Лариса. — Мы не знаем, что это сделает с часами. И с нами.
— У нас есть выбор? — он развёл руками, указывая на пустой регулятор, на себя, на неё. — Твои волосы седеют с каждым днём. Моя рука… — он закатал рукав. Кожа всё ещё была старческой, но теперь, после «лечения», выглядела не как пергамент, а как кожа очень пожилого человека. Она медленно восстанавливалась, но на это могли уйти годы, которых у них, возможно, не было. — Мы иссякаем, Лариса. А город горит. Мы либо находим новый источник энергии, либо сдаёмся Леониду. Или сгораем дотла, пытаясь тушить пожар своими костями.
Он был прав. Это было отвратительно, пахло отчаянием и безумием, но это был единственный видимый путь.
— Хорошо, — сказала она. — Но не сегодня. Сегодня… сегодня мы просто существуем. Мы едим. Мы спим. Хотя бы несколько часов. Потому что если мы сойдём с ума от усталости, мы никому не поможем.
Он кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Они разделили последнюю шоколадку из запасов Антона, запили водой из-под крана в углу (он поклялся, что вода здесь из своей скважины и питьевая). Потом Лариса, преодолевая смущение, устроилась на узком диване у стены, накрывшись его заношенной, но чистой курткой. Антон остался сидеть за столом, уткнувшись в экран ноутбука, пытаясь найти старые карты шахт и упоминания о часовне.
Лариса не ожидала, что уснёт. Но истощение взяло своё. Её сон был беспокойным, полным образов: шестерёнки, превращающиеся в кричащие рты; песок, который не пересыпается, а сочится кровью; лицо деда, которое то становилось лицом Леонида, то расплывалось в дымке. И сквозь все сны — настойчивое, назойливое чувство, что они что-то упустили. Что-то важное.
Её разбудил не звук, а его отсутствие. Гудение лампы прекратилось. В подвале был кромешный мрак. Она села, сердце заколотилось.
— Антон?
— Здесь, — его голос прозвучал совсем рядом. Он сидел на полу, прислонившись к дивану. — Отключили свет. Во всём квартале. Не авария. Слишком… тихо.
Он был прав. За дверью подвала не было слышно ни машин, ни голосов, ни привычного гула города. Была абсолютная, звенящая тишина.
— Пустота? — прошептала она.
— Не знаю. Но чувствуешь? Холод.
Она почувствовала. Леденящий холод, ползущий не по воздуху, а изнутри костей. Она потянулась к столу, нащупала сумку, достала часы. Они были холодными как лёд и безмолвными. И в этой тишине она вдруг услышала… музыку. Далекую, искаженную, как звук патефона из другого измерения. Танго. Старое, разбитое танго.
— Это не Пустота, — сказал Антон, поднимаясь. — Это… приглашение.
Он подошёл к двери, приоткрыл её. Улица залита не темнотой, а странным, зеленоватым сиянием, как от гнилушек. Ни души. Но из-за угла доносилась та самая музыка. И в её ритме слышался… смех. Женский, легкомысленный, заливистый. И мужской, низкий, уверенный.
— Он играет с нами, — сказала Лариса, вставая. Её ноги подкашивались, но она подошла к Антону. — После нашего «вандализма» в газгольдере. Он показывает, что может создавать не только ужасы, но и… искушения. Или ловушки, которые выглядят как искушения.
— Нам нужно выбираться, — прошептал Антон. — Пока эта… зона не расширилась.
Но куда? Мастерская? Она, вероятно, тоже уже в зоне влияния. Оставаться здесь, в ловушке без света? Они собрали вещи в полной темноте, на ощупь. Сумка с часами, фонарик (который, к счастью, был заряжен), инструменты. Когда они выскользнули на улицу, мир вокруг был сюрреалистичным. Фонари не горели, но окна домов светились тем же зловещим зелёным светом изнутри. В некоторых окнах мелькали силуэты — люди танцевали вальс, пили чай, смеялись. Но движения их были плавными, замедленными, как в старом немом кино. И ни звука, кроме того далекого танго.
Они двинулись прочь от музыки, в сторону центра. Но через два квартала наткнулись на «границу». Это была невидимая стена, но воздух перед ней дрожал, как над асфальтом в зной. За ней был обычный мир — горели фонари, ехали редкие машины. Здесь же, в их зелёном полумраке, царил сюрреалистичный бал теней.
— Он отделил нас, — поняла Лариса. — Создал камеру. Карманную реальность. Чтобы мы никуда не делись.
Из аллеи напротив вышла пара. Мужчина во фраке начала века, дама в пышном платье с кринолином. Они шли, грациозно скользя, не обращая на них внимания. Их лица были красивыми, но пустыми, как у восковых фигур. И за ними — ещё пары, ещё. Целая вереница призраков прошлого, танцующих под несуществующую музыку.
— Это не его время, — сказал Антон, всматриваясь. — Это… раньше. Конца XIX, начала XX века. Время Федоровича.
— Он показывает нам корень, — догадалась Лариса. — Или кормит этой иллюзией. Чтобы мы пошли туда, куда он хочет.
И тогда она увидела его. Леонид. Он стоял на балконе одного из особняков, наблюдая за призрачным балом. Он был одет по моде того времени, с тростью, с цилиндром. Он поднял руку и сделал им изящный, ироничный жест — «проходите, присоединяйтесь».
— Мы не пойдём, — прошептал Антон.
— Нет, пойдём, — неожиданно для себя сказала Лариса. — Но не к нему. Смотри.
Среди танцующих пар она заметила одну, которая отличалась. Мужчина — тот самый Константин Федорович, с портрета из музея, но моложе, полный сил и фанатичного огня в глазах. А рядом с ним… женщина. Невероятно красивая, в платье, которое, казалось, соткано из звёздного неба. И на её шее, на тонкой цепочке, висели миниатюрные песочные часы — точная копия их регулятора. Она что-то говорила Федоровичу, он слушал её с благоговением.
— Кто она? — выдохнул Антон.
— Не знаю. Но она — часть этого. Часть начала.
Призрачная пара, словно почувствовав их взгляд, повернула головы. Женщина улыбнулась. Улыбка была печальной и всепонимающей. Потом она сделала едва заметный жест рукой — не приветствие, а указание. Она указала в сторону, противоположную от Леонида, в тёмный переулок, ведущий, судя по карте в памяти Антона, в сторону реки и старых горных выработок.
— Она помогает? — недоверчиво спросил Антон.
— Или ведёт в ещё худшую ловушку, — парировала Лариса. Но выбора не было. Оставаться здесь, среди этих зомбированных видений, было невыносимо.
Они двинулись в указанном направлении, лавируя между танцующими парами, которые не обращали на них ни малейшего внимания. Переулок поглотил их, зелёный свет остался позади. Здесь было просто темно и тихо. Фонарик выхватывал из мрака обшарпанные стены, мусор. И в конце переулка — заколоченную дверь в подвал с полустёртой надписью: «Шахтная контора. 1901».
— Часовня была выше, на холме, — сказал Антон, изучая карту на телефоне. — Но от неё мог быть подземный ход к шахтным коммуникациям. Возможно, это и есть вход.
Дверь поддалась после нескольких сильных ударов плечом Антона. За ней пахнуло сыростью, плесенью и… озоном, как после грозы. Лестница вела вниз, в непроглядную тьму.
— Ты уверена? — спросил Антон, освещая фонариком чёрный провал.
— Нет, — честно ответила Лариса. — Но уверен ли ты, что хочешь вернуться на тот бал?
Он фыркнул и шагнул первым. Они спустились в подземелье. Воздух стал гуще, холоднее. Это был не простой подвал. Это был тоннель, выложенный старым, почерневшим кирпичом. Он вёл под уклон вглубь земли. Стены местами были покрыты странными фресками, почти стёршимися: звёзды, планеты, сложные геометрические фигуры, переплетённые с изображениями часов и скелетов с косами.
Они шли минут десять, когда тоннель расширился, выведя их в круглую залу. В центре её на полу был выложен мозаичный круг — тот самый со схемы в дневнике. Символы светились тусклым, фосфоресцирующим светом. Вокруг, вдоль стен, стояли странные механизмы — не то научные приборы, не то алтари. И в самом центре круга лежал скелет в истлевшей одежде конца XIX века. В его костлявых пальцах был зажат медный цилиндр.
Но не это привлекло их внимание. Напротив входа, в нише стены, стояла она. Та самая женщина с призрачного бала. Но не видение. Казалось, она была здесь, живая и настоящая. Её платье не было иллюзией — оно было из тончайшего серебряного шитья, мерцающего в свете фонаря. Её лицо было спокойным и бесконечно усталым. И её глаза… глаза были точно такими же, как у Ларисы. Форма, разрез, цвет. Только в них было не двадцать с небольшим лет, а века.
— Я ждала тебя, дочь моей крови, — сказала женщина. Её голос был колокольчиком, звучащим на дне колодца времени. — И тебя, воин, ищущий правды. Меня зовут Элиана. Я была первой. Первой, кто попытался обуздать Хронос. И первой, кто потерпел поражение.