Они не вернулись в мастерскую. Это было первое, на чём настоял Антон. Его лицо все еще было пепельным от пережитого, но в глазах горела холодная ярость и четкое понимание тактики.
— Он знает, где ты живешь. И, скорее всего, уже ждет нас там. Нам нужно другое место. Тихое, безлюдное. Где можно разобраться с этой штукой, — он кивнул на сумку в руках Ларисы.
Начало истории ЗДЕСЬ.
Она понимала его правоту. Мысль о том, чтобы вернуться в свое уютное убежище, которое теперь казалось ловушкой, вызывала тошноту. Но где? Гостиница требовала документов, друзей… у нее их не было, не таких, которым можно было бы доверить это. У него, как она подозревала, тоже.
— У меня есть подвал, — неожиданно сказал Антон, после паузы. — Вернее, полуподвальное помещение в старом доме на окраине. Я снимал его как склад для архивов, когда работал над книгой о городской истории. Там есть свет, стол, и никто не вспомнит о его существовании.
Это звучало как план отчаяния. Но отчаяние было их новым нормальным состоянием. Они поехали на такси, молчаливые, каждый погруженный в свои мысли. Лариса прижимала сумку к груди, чувствуя через ткань и пузырчатую пленку слабое, ровное тиканье. Правильное тиканье. Оно было успокаивающим и пугающим одновременно. Она украдкой разглядывала Антона. Его профиль был напряжен, челюсть сжата. Он смотрел в окно, но взгляд его был обращен внутрь, в ту пустоту, из которой его только что выдернули. Она знала это ощущение — дыру в памяти, в самом потоке бытия. Это было хуже, чем забыть что-то. Это было как никогда и не существовать в эти секунды.
Подвал оказался не таким мрачным, как она ожидала. Это была одна комната с высоким, закопченным потолком, заставленная стеллажами с картонными коробками и папками. В центре стоял большой деревянный стол, на нем — настольная лампа, старый компьютер и пепельница, полная окурков. Воздух пах пылью, бумагой и затхлостью. Антон щелкнул выключателем, зажглась тусклая люминесцентная лампа, заморгала и загудела, прежде чем загореться ровным, неприятным светом.
— Романтика, — сухо заметил он, снимая куртку. — Но безопасно.
Лариса поставила сумку на стол и осторожно извлекла часы. Они лежали в луче света, загадочные и прекрасные. Песочные часы-регулятор, торчащие из крышки, делали их похожими на странный научный прибор из стимпанка. Она взяла увеличительное стекло и начала изучать соединение. Механизм был совершенен. Ни зазоров, ни следов насильной стыковки. Казалось, они были созданы как одно целое.
— Итак, — Антон пододвинул стул и сел напротив, его глаза не отрывались от артефакта. — У нас есть ключ. Мы знаем, что часы могут не только забирать, но и возвращать время. Мы видели это. И мы знаем, что наш друг Леонид этого боится. Что дальше? Как это «возвращение» может остановить Пустоты?
— По дневнику деда, — начала Лариса, мысленно перебирая страницы, — Пустоты — это места, где время было выкачано до дна. Украдено и, видимо, где-то накоплено. Возможно, самим Леонидом. Чтобы восстановить баланс, нужно вернуть это время обратно в ткань реальности. Но для этого нужен… получатель? Или точное попадание в эпицентр разрыва.
— Как шприцем, — мрачно предположил Антон. — Нашел дыру — залей в нее украденное время. Но где взять это самое «украденное время»? У Леонида?
— Возможно. Или… — Лариса коснулась серебряной пряди у своего виска. — В дневнике есть записи о «субъектах А» — тех, у кого время изымали. Оно где-то хранится. В самих часах? Или в каком-то другом измерении?
Она взяла часы в руки, ощутила их привычный, холодный вес. И тут ее взгляд упал на песочные часы-регулятор. Верхняя колба была почти пуста. Тот самый светящийся песок почти полностью пересыпался в нижнюю. Но когда? В музее, когда она завела часы, они были полны. Значит, работа механизма расходует этот «песок». Что, если это и есть концентрированное, украденное время? Топливо.
— Регулятор нужно перезарядить, — сказала она. — Или найти источник этого «песка».
В этот момент ее телефон, лежавший на столе, завибрировал. Десяток уведомлений из новостных агрегаторов. Она открыла их. И похолодела.
«Массовая дезориентация в торговом центре «Галерея»: сотни посетителей сообщают о потере временных промежутков».
«Странная авария на кольцевой: водители утверждают, что «дорога перед ними растворилась на несколько секунд».
«Экстренное заседание городского совета: эксперты не могут объяснить серию сбоев в работе электронных систем и феноменов массовой потери памяти».
И самое страшное — короткое любительское видео, снятое, видимо, из окна квартиры. На нем был фрагмент улицы, но не цельный. Посередине кадра, как заплатка другого цвета, зияло прямоугольное пространство, в котором все было абсолютно неподвижно: машина, застывшая в полуметре от земли после, видимо, прыжка с лежачего полицейского; птицы, замершие в воздухе; люди, ставшие статуями. И все это — в серых, обесцвеченных тонах, будто выцветшая фотография. Надпись: «Что это? Возле завода «Прогресс». Длится уже час!»
— Они растут, — прошептал Антон, глядя на видео через ее плечо. — Из локальных сбоев в целые замороженные зоны.
— Завод «Прогресс», — сказала Лариса, поднимая на него глаза. — Это в том районе, куда показывала стрелка в первый раз. В заброшенном доме. Это эпицентр. И он расширяется.
— Значит, нам туда. Не смотреть, а действовать, — Антон встал, его тень упала на стену, исказившись. — У нас есть инструмент. Пусть мы не знаем всех инструкций. Но у нас нет времени на учебу. Мы учимся в бою.
Лариса хотела возразить. Это было безумием. Идти в самое сердце аномалии с устройством, принцип работы которого они лишь смутно понимали. Но он был прав. Каждая минута промедления означала новые застывшие жизни, новые разрывы в реальности.
— Нам нужна защита, — сказала она. — Не физическая. От самого времени. Если мы войдем в Пустоту, мы можем застыть, как те люди. Как ты в музее.
Она снова посмотрела на часы. На почти пустой регулятор. Идея была безумной, интуитивной, рожденной отчаянием. Что, если они смогут «взять» время с собой? Создать пузырь нормального времени вокруг себя? Но для этого нужен заряд. Источник.
Ее взгляд упал на Антона. И на себя, в отражении в темном экране монитора.
— Дед писал, — тихо начала она, — что Хранитель иногда жертвовал своим временем для баланса. Что время можно не только забирать силой, но и отдавать добровольно. Регулятор пуст. Его нужно… заправить.
Антон понял ее сразу. Его лицо стало каменным.
— Нет. Это мой крест. Моя тетя, моя одержимость… Я отдам свое. Сколько нужно?
— Я не знаю, — честно призналась Лариса. Сердце сжалось от странной боли при его готовности. — И это может быть необратимо. Мы не знаем, как это работает. Это может быть не «несколько часов», а… годы. Жизни.
— А что есть альтернатива? — он развел руками, указывая на экран телефона с видео застывшей улицы. — Смотреть, как город превращается в музей восковых фигур? Я уже был куском воска сегодня. Не хочу, чтобы это стало участью других. Делай что надо.
Они стояли друг напротив друга в тусклом свете подвала. Пыль медленно кружила в воздухе. Лариса видела в его глазах не героизм, а глухую, уставшую решимость. И что-то еще — доверие. К ней. К ее чутью, к ее связи с этим проклятым механизмом.
— Мы сделаем это вместе, — сказала она. — Поровну. Чтобы… чтобы никто не нес это бремя в одиночку.
Он кивнул, коротко, резко.
Это не был ритуал. Не было алтаря, заклинаний. Были два испуганных человека, антикварный механизм и тишина подвала, нарушаемая лишь гудением лампы. Лариса взяла часы. Она положила одну руку на крышку рядом с регулятором, другой взяла руку Антона. Его ладонь была твердой, теплой, с шершавыми мозолями. Он не отдернул ее.
— Представь, — прошептала она, закрывая глаза, — что ты держишь в руке песок. Свой песок. Свои секунды, минуты, дни. И ты отсыпаешь немного. Не потому, что у тебя отнимают. А потому, что ты отдаешь. Чтобы починить то, что сломано.
Она не знала, сработает ли это. Она просто сосредоточилась на этом образе, на ощущении его руки в своей. На тиканье часов, которое, казалось, замедлилось, прислушиваясь.
И часы отозвались.
Не гулом, не вибрацией. Тишиной. Полной, абсолютной. На долю секунды погас свет, потом зажегся снова. И они оба почувствовали толчок — не в теле, а в самой своей сути. Ощущение легкой, едва уловимой потери, будто из них вынули крошечную, но очень важную кость. Лариса открыла глаза.
Песочные часы-регулятор светились изнутри мягким, теплым золотистым светом. Верхняя колба была наполнена примерно на четверть тем самым серебристо-золотым песком, который медленно пересыпался вниз. Но что было страшнее — в волосах Антона, у левого виска, теперь тоже была седая прядь. И когда он поднял руку, чтобы потрогать ее, она увидела, что его пальцы слегка дрожат, а на тыльной стороне ладони проступили тонкие, едва заметные линии, которых раньше не было. Не морщины. Скорее, следы, как на высохшей глине.
Он посмотрел на свою руку, потом на ее седую прядь. И странная, кривая улыбка тронула его губы.
— Побратимы по времени, — хрипло сказал он.
Лариса почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. От страха, от солидарности, от невыразимой грусти. Она не выдержала и обняла его. Быстро, неловко, почти по-дружески. Но он ответил тем же, сильным, почти болезненным объятием, прижав ее голову к своему плечу. Они стояли так несколько секунд — два острова в бушующем море времени, нашедшие точку опоры друг в друге.
— Ладно, — первым отстранился Антон, вытирая лицо рукавом. — Мы заправились. Теперь в бой.
Завод «Прогресс» был огорожен ржавым забором с колючей проволокой, но дыры в нем были размером с ворота. Войдя на территорию, они сразу попали в другую реальность. Вернее, в отсутствие реальности.
Тишина была абсолютной. Не птиц, не ветра, не гула машин с соседней дороги. Воздух был холодным и неподвижным, как в гробнице. И свет… свет был плоским, без теней, будто они находились внутри гигантской фотографии. Они шли по заросшей бурьяном дорожке между кирпичными корпусами цехов. Окна были выбиты, и внутри царила такая же мертвая тишина.
А потом они увидели Ее.
Пустота.
Это была не дыра в земле. Это была область, где мир словно состарился и умер за секунду. Трава и кусты на ее границе были хрустально-серыми, застывшими в немыслимых, ломких позах. Кусок стены цеха, попавший в зону, потерял цвет и текстуру, став плоским, как нарисованный фон. А в центре… в центре висели в воздухе капли давно прошедшего дождя, сверкая, как алмазная пыль. И люди. Трое рабочих в робах, застывших в момент, когда они, видимо, шли на обед. Их лица были обращены друг к другу, рты приоткрыты в улыбке, замерзшей навеки. Они были не просто неподвижны. Они были выключены.
Лариса почувствовала, как холод пробирается под кожу, не снаружи, а изнутри. Это было хуже, чем в музее. Это было законченное, совершенное безвременье.
— Боже правый, — выдохнул Антон.
И тут они его увидели. Не Леонида. Нечто другое.
На границе Пустоты, там, где время еще текло, но уже извиваясь и корчась, возникло… движение. Не предмета, а самого пространства. Воздух заколебался, и из него, словно из дымки, проступила фигура. Бесформенная, текучая, состоящая из того же серого, безжизненного вещества, что и сама Пустота. У нее не было лица, только подобие впадин там, где должны быть глаза, и щель, похожая на рот. Оно протянуло нечто вроде конечности к застывшей травинке. Травинка, коснувшись его, рассыпалась в серый пепел, который был поглощен существом. Оно стало чуть плотнее, чуть реальнее.
— Хронофаг, — прошептала Лариса, вспоминая отрывочные заметки на полях дневника деда. «Пожиратели выброшенного времени. Рождаются в Пустотах. Опасны».
Существо повернулось к ним. Пустые глазницы, казалось, уставились прямо в душу. Оно поплыло в их сторону, беззвучно, оставляя за собой след иссушенного, мертвого пространства. Трава под ним бурела и рассыпалась.
— Часы! — крикнул Антон, отступая.
Руки Ларисы тряслись, но движения были точными. Она вынула часы, направила регулятор на приближающегося хронофага. Что делать? Забирать время? Но у него, казалось, не было времени. Он был самой пустотой. Возвращать? Возвращать некуда.
Она инстинктивно провернула головку завода, активируя механизм. Песок в регуляторе засветился ярче. Существо замедлилось, будто наткнувшись на невидимую стену. Но не остановилось. Оно продолжало плыть, медленнее, но неотвратимее. Из его щели-рта вырвался звук — тихий, высокий визг, похожий на скрежет стирающегося магнитного поля. От этого звука заныли зубы.
— Он питается временем! — осенило Антона. — Он хочет наш запас! Того, что в регуляторе! И нашего!
Лариса поняла. Она не стала отбирать. Она сделала наоборот. Сконцентрировавшись, она представила, как направляет поток времени из регулятора не на существо, а в пространство перед ним, в саму Пустоту. Она пыталась не атаковать, а лечить.
Песок в регуляторе заструился быстрее. Золотисто-серебристая струйка превратилась в поток. И на границе Пустоты произошло чудо. Участок серой, мертвой травы размером с ладонь вдруг вздрогнул, обрел цвет — бледный, больной, но зеленый. Застывшая в воздухе капля дождя упала на землю, оставив темное пятно. Но хронофаг от этого только взревел громче. Он рванулся вперед, его щупальце-конечность метнулось к Ларисе.
Антон бросился между ними, отталкивая ее в сторону. Серое щупальце чиркнуло по его куртке. Материя не порвалась. Она просто… истлела. Рассыпалась в труху на глазах, обнажив рубашку под ней. И кожа на его предплечье, куда едва задело существо, побелела, покрылась сеткой тончайших морщин, как у столетнего старика.
Антон вскрикнул от боли — не физической, а глубокой, внутренней, как будто у него вырезали кусок души.
Лариса, падая, не выпустила часы. Ярость, белая и холодная, затопила ее страх. Эта тварь тронула его. Отняла у него кусок жизни. НЕТ.
Она вскочила на ноги, не обращая внимания на ссадины на коленях. Она направила часы прямо в «лицо» хронофага. И на этот раз она не лечила. Она представляла, как вырывает время из самой его сути, из этой пустоты, которая держалась лишь за счет украденных секунд.
— Отдай! — прошипела она сквозь стиснутые зубы.
Регулятор вспыхнул ослепительно. Песок в верхней колбе почти исчез, перетекая в нижнюю с бешеной скоростью. Хронофаг замер, его бесформенное тело начало конвульсивно сжиматься. Из него повалил серый, холодный «дым» — то самое выхолощенное время. Дым потянулся к часам, к регулятору, и поглощался им. Песок в нижней колбе… начал подниматься обратно в верхнюю. Механизм не просто забирал — он перерабатывал.
Существо издало последний, тихий, жалобный писк и рассыпалось, превратившись в горстку холодного пепла, который тут же развеялся в неподвижном воздухе.
Наступила тишина. Тяжелая, давящая. Антон сидел на земле, зажимая постаревшее предплечье. Лариса опустилась рядом, судорожно глотая воздух. Регулятор был снова полон, но песок в нем был теперь темнее, с сероватым оттенком. Как будто он вобрал в себя саму пустоту.
Они смотрели на Пустоту. Она не исчезла. Но та маленькая заплатка зелени, которую удалось вернуть, осталась. Это была капля в море. Но это было доказательство. Они могли бороться. Ценой собственного времени, ценной боли и риска.
— Твоя рука… — начала Лариса, голос дрожал.
— Пустяки, — перебил он, но его лицо было искажено гримасой боли. — Ты… ты его уничтожила.
— Нет, — покачала головой Лариса, глядя на темный песок в регуляторе. — Я его поглотила. Часы вобрали его в себя. Они… они теперь содержат в себе эту пустоту.
Она подняла глаза на Антона. В его взгляде не было страха перед ней или часами. Было изумление. И снова это странное, глубокое доверие.
— Мы нашли способ, — сказал он хрипло. — Но это не лечение. Это война. И мы только что убили нашего первого солдата на той стороне.
Он попытался встать, пошатнулся. Лариса подхватила его. Они опирались друг на друга, два израненных, уставших до смерти человека, держащие в руках устройство, которое могло спасти или окончательно уничтожить мир. Пустота вокруг них зияла немым укором. А в кармане Антона, несмотря на отключенные сети, снова завибрировал телефон. Пришло новое оповещение: новая аномалия. На этот раз — ближе к центру города.
Война только начиналась.