Возвращение в мастерскую стало бегством в нору. Лариса щелкнула замком на тяжелой деревянной двери, повернула ключ дважды, потом еще раз, для верности. Знакомые запахи — масло, дерево, металл — обволокли ее, как успокаивающий бальзам, но на этот раз они не сработали. Воздух казался густым, заряженным тревогой, которую они принесли с собой в складках одежды, на своих лицах.
Начало истории ЗДЕСЬ.
Антон сбросил куртку на старый венский стул, и она с грохотом упала на пол. Он даже не обратил внимания. Его глаза, лихорадочно блестящие, метались по полкам, будто ища здесь нового врага.
— Занавесь окно, — резко сказал он. — Тот… человек мог пойти за нами.
Лариса, не возражая, потянула тяжелую портьеру из плотного бархата. Комната погрузилась в искусственный полумрак, нарушаемый лишь мягким светом настольной лампы с зеленым абажуром, которую она зажгла на верстаке. Этот свет, рабочий, сосредоточенный, создавал островок видимости в море теней. Она положила часы на верстак. Они продолжали свое обратное тиканье, и теперь этот звук был хозяином тишины.
— Дневник, — потребовал Антон, пододвигая к лампе второй табурет.
Лариса молча достала тетрадь. Теперь она открывала ее не как случайную реликвию, а как инструкцию по выживанию. Они сели рядом, плечом к плечу. Впервые физическая близость не вызывала у нее острого раздражения, лишь странное, вымученное утешение. Он был живым, дышащим существом в этом безумии. И он видел то же, что и она.
Она начала читать вслух, тихо, четко, словно расшифровывая код.
«3 мая 1979 г. Эксперимент с сектором 3 (район Старой Пристани). Зафиксировал локальную «Пустоту» продолжительностью 17 минут. Очевидцы не помнят, что было. Часы отозвались сильной вибрацией. Пришлось изъять небольшой объем времени у субъекта А. (Пьяница, тратил дни на беспамятство). Передал субъекту Б. (Молодая мать, умирающая от чахотки, просила времени для сына). Баланс восстановлен. Субъект А. не почувствовал потери. Субъект Б. прожила еще три месяца, успела устроить ребенка в семью сестры. Механизм работает. Но цена… цена липкая. Чувствую, как время вокруг становится тоньше, как натянутая кожа на барабане».
Лариса замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжелые и невероятные. «Изъять время». «Передать». Антон первым нарушил оцепенение.
— Он перераспределял время. Как ресурс. Отнимал у тех, кто его растрачивает, и давал тем, кому оно было нужно для… для чего-то важного. — Антон говорил медленно, собирая мысли воедино. — Но что такое «Пустота»? Та комната сегодня — это она?
Лариса листала дальше. Страницы пестрели техническими зарисовками механизмов, схемами, напоминавшими больше астрологические карты, чем чертежи. И записи, все мрачнее.
«12 ноября 1981 г. Константин Федорович (предыдущий Хранитель) ошибся. Он не просто поддерживал баланс. Он пытался исправить прошлое. Вернуть время тем, кто ушел слишком рано из-за несправедливости. Он открыл дверь, которую нельзя открывать. Его часы (эти самые, Savonette) стали не инструментом баланса, а насосом. Они начали выкачивать время не только у расточителей, а у всех подряд, создавая стабильные Пустоты — места, где время остановилось навсегда. Он пытался это скрыть, латать дыры в реальности, но они расползаются. Моя задача — не распределять, а чинить. Искать точки разрыва и закрывать их. Но для этого нужен ключ. Регулятор. Константин его спрятал перед тем, как сойти с ума. Ищите песочные часы внутри часов…»
— Песочные часы внутри… — прошептала Лариса. Она взяла с верстака увеличительное стекло и осторожно, с дрожью в пальцах, начала изучать корпус Savonette. Антон наклонился ближе, его дыхание снова коснулось ее виска, но сейчас она этого почти не заметила, вся уйдя в поиск.
Под мощной лупой узор на корпусе открыл новые детали. Спирали были не просто орнаментом. Это была запись. Крошечные, ювелирные символы, вплетенные в металл. Лариса, знакомая с языками механики, не узнавала их. Это была какая-то алхимическая или хрономантическая азбука. И в самом центре крышки, в точке, из которой расходились спирали, было едва заметное, идеально круглое отверстие, не больше миллиметра в диаметре. Как замочная скважина.
— Регулятор, — сказала она. — Это место для него. Песочные часы — это, наверное, спусковой регулятор, сердце механизма. Без него часы работают в аварийном режиме. В обратную сторону. Выкачивают время, создавая Пустоты, как та комната. И, судя по всему, этот процесс ускоряется.
Как будто в ответ на ее слова, настенные часы в мастерской — большие, с кукушкой, которые исправно тикали десятилетия, — вдруг хрипло пробили полночь. Хотя по всем часам в мире было только десять вечера. Кукушка выскочила, беззвучно открыла клюв и замерла. Стрелки дрогнули и остановились.
Лариса и Антон застыли, глядя на это. Потом Лариса рванулась к своей полке с личными вещами, достала планшет. Она открыла ленту местных новостей.
«Странный инцидент в центре: десятки горожан сообщают о потере памяти», — гласил свежий заголовок. Видео под ним показывало растерянных людей на площади. «Я просто шел на работу и… очнулся здесь. Не помню, как прошли два часа», — говорил мужчина в пиджаке.
Другой заголовок: «Сбой в работе светофоров на улице Гагарина вызвал массовую дезориентацию водителей». В комментариях писали: «Светофоры показывали зеленый всем сразу, потом вдруг погасли на пять минут. Как будто время споткнулось».
— Это оно, — тихо сказал Антон, глядя на экран поверх ее плеча. — Пустоты. Они расползаются. Как в дневнике. Сначала локальные, потом больше. Пока не…
Он не договорил. Не нужно было. Лариса листала дальше. Последние записи в дневнике становились паническими, почерк — неровным, рваным.
«15 января 1999 г. Он нашел меня. Тот, кто стоит за Константином. Тот, кто хотел вечности. Он взял у Константина время, много времени, и теперь не может остановиться. Он чувствует каждую брешь. Он хочет забрать часы. Он называет себя Леонид. Он был первым. Первым, кто получил «дар». И теперь этот дар стал его проклятием. Он не стареет, но он и не живет. Он существует между секундами. И он голоден…»
«3 марта 1999 г. Спрятал регулятор. Там, где началась его история. В коллекции Федоровича. Музей. Инвентарный номер 774. Леонид не может туда войти. Там есть защита. Но он будет ждать. Ждать, пока часы не ослабят защиту своей работой. Или пока не найдется новый Хранитель, который не будет знать правил…»
Запись обрывалась. Дальше — пустые страницы.
— Музей, — выдохнул Антон. — Городской краеведческий музей. Там есть зал «Кабинет коллекционера» — воссозданный кабинет того самого оккультиста Федоровича, учителя и, видимо, предыдущего Хранителя до Константина. Мы должны попасть туда. Завтра же.
— Завтра музей закрыт, — автоматически возразила Лариса, все еще переваривая информацию. Ее дед боялся. По-настоящему боялся этого… Леонида. Того человека в пальто. Который не стареет. Который «существует между секундами».
— У меня есть пропуск, — сказал Антон. — Я брал интервью у директора полгода назад для статьи о частных коллекциях. Он оставил мне визитку с пропуском на бланке для «исследователей». Сработает.
Он говорил уверенно, но в его глазах была та же усталость и подавленность, что грызла ее саму. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, потом посмотрел на чистый верстак, на инструменты, и сунул ее обратно.
— Почему? — вдруг спросила Лариса, глядя на него пристально. — Почему вы так погнались за этой историей? Не просто для статьи. Вы вломились ко мне, рискуете… всем. Зачем?
Антон замер. Он отвернулся, его взгляд упал на замершие часы с кукушкой.
— Моя тетя, — сказал он наконец, глухо. — Младшая сестра отца. Она исчезла в 1984 году. Ей было девятнадцать. Пошла на свидание и не вернулась. Все думали — криминал, бегство с парнем… Но я нашел ее дневник. Она писала, что ходила к «часовщику на набережной», потому что хотела «остановить время» перед выпускным, боялась экзаменов. Больше ее никто не видел. Дело было в том же районе, где потом пропадали другие. И ваш дед фигурировал в полицейских отчетах как свидетель. Он что-то знал. И, возможно… — он обернулся к ней, и в его глазах горел холодный огонь вины и ярости, — возможно, он забрал ее время. Чтобы передать кому-то еще.
Лариса почувствовала, как сжалось ее сердце. Она думала о записи в дневнике: «Субъект А. не почувствовал потери». А если субъект А. — молодая девушка, напуганная будущим? Что значит «не почувствовал потери»? Исчезновение? Смерть? Она посмотрела на часы. Они были красивы и ужасны. Орудие высшей справедливости, вышедшее из-под контроля. Или всегда бывшее монстром.
— Мы найдем регулятор, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — И мы остановим это. Не для того, чтобы спасти вашу тетю или оправдать моего деда. А чтобы остановить расползание Пустот. Чтобы люди не теряли свои часы, свои воспоминания.
Антон кивнул. Это был не дружеский жест, а договор. Союз двух сторонников, которых свела вместе общая беда.
Он собрался уходить. У двери он обернулся.
— Запрись. И… не заводи их больше.
— Без вас догадалась, — откликнулась она, но без прежней едкости.
Когда дверь закрылась за ним, тишина мастерской стала абсолютной. Даже обратное тиканье Savonette казалось частью этой тишины — ее темным, негативным отпечатком. Лариса взяла часы в руки. Они были тяжелыми, как целый мир. Она поднесла их к уху. Внутри, за плотным корпусом, слышался не просто ход механизма. Словно шепот. Множество голосов, спрессованных в одно жужжание. Голоса тех, у кого было отнято время? Или тех, кому оно было подарено?
Она открыла барсетку, чтобы убрать часы, и увидела там свою небольшую косметичку. Из любопытства, движимая смутным страхом, она достала карманное зеркальце и посмотрела в него.
В отражении, в густых темных волосах у виска, отчетливо виднелась тонкая, но явная седая прядь. Ее не было утром. Она провела по ней пальцами. Волосы были жесткими, будто истертыми временем. Она вспомнила, как в заброшенном доме держала часы, и они отозвались толчком, когда маятник остановился. Они забрали время у тех часов. Не могла ли она, как Хранитель (или наследница Хранителя), тоже быть проводником? Не утекала ли частичка ее собственного времени в эту ненасытную машину?
Она резко захлопнула зеркальце. Руки дрожали. Идея времени, всегда бывшая абстрактной, величиной, которую можно измерить и починить, вдруг стала личной, физической. Она ощутила ее как песок, просачивающийся сквозь пальцы. И этот песок был ее жизнью.
Она подошла к окну, раздвинула тяжелую штору на сантиметр. Улица была пуста, залита желтым светом фонарей. И тиха. Слишком тиха. Ни машин, ни шагов. Как будто и этот квартал начинал погружаться в странный сон, в предвестие Пустоты.
И тогда она увидела его.
На другой стороне улицы, в глубокой тени между двумя фонарями, стояла высокая фигура в длинном пальто. Он не двигался. Он просто смотрел. Смотрел на освещенное окно ее мастерской. Его лицо было скрыто темнотой, но она чувствовала его взгляд. Холодный, терпеливый, всезнающий. Он ждал. Ждал, пока часы сделают свою работу. Ждал, пока она, неопытная и напуганная, совершит ошибку. Ждал, когда защита, о которой писал дед, ослабнет.
Лариса отпрянула от окна, сердце бешено колотилось. Она прижалась спиной к холодной стене, рядом с верстаком. Часы лежали там. Тикающие. Ненасытные. Они были и ключом, и ловушкой. И единственный человек, который сейчас был на ее стороне, — это надменный, циничный журналист с собственной болью, которому она не могла доверять, но вынуждена была положиться.
Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Ночная тишина давила. А в ней, как набат, звучало тиканье. Тик. Так. Тик. Так. Каждый оборот шестеренок отнимал что-то у мира. И, возможно, у нее самой.
Завтра в музее. Это был план. Единственный луч в этом сгущающемся мраке. Но хватит ли у них времени, чтобы его осуществить, прежде чем Пустота станет слишком большой, чтобы ее можно было залатать? И прежде чем Леонид, этот вечный голод между секундами, решит, что ждать достаточно?