Глава вторая.
Изба Повитухи Олены пахла не жизнью, а границей между жизнью и не-жизнью. Здесь пахло сырой глиной, горькой полынью, сухими слезами и тем сладковатым тленом, что исходит от тела, уже отдавшего душу, но еще не принятого землей. Арина стояла на пороге, дожидаясь взгляда.
Олена сидела у печи, но не грелась. Она смотрела в холодную золу, будто читала в ней письмена ушедших душ. Ее руки, похожие на спутанные корни, лежали неподвижно на коленях.
— Чуяла, что придешь, — проскрипела старуха, не поднимая головы. — Небось, нить увидела?
Арина вздрогнула. Она не говорила никому о нити.
— Видела, — коротко кивнула она. — Черная. Тянется с Черного Студенца.
— Со Студенца… — Олена медленно покачала головой. — Место то — само горло нави. Оттуда ветер мертвый дует. Кто полез туда с веревкой, тот либо дурак, либо могучий грешник.
— Пришлый был, — напомнила Арина. — В черном кафтане. Гаврилу в проводники нанимал.
— Нанимал, — с усмешкой, больше похожей на гримасу боли, повторила Олена. — А назад Гаврила вернулся не сам. Вернулась оболочка. Душа его… душа, поди, в том Студенец на привязи, как собака на цепи. А тело тут сторожит. Замок на дверь, которую сам же колдун, может, и открыть пытался.
Арина сделала шаг внутрь. Темнота в углах избы шевельнулась.
— Мне нужно связаться с тем телом. Найти конец нити. Мне нужна земля. С его могилы.
Олена наконец подняла на нее свои глаза. В них не было белизны — лишь мутная, молочная поволока, но сквозь нее, казалось, видно всё.
— Земля с навьего порога? Бери. Она в горшке у порога. Но знай, Аринка: взяв эту землю, ты кладешь руку на тот же замок. Тебя почует и страж, и тот, кто его поставил. Дорога твоя станет короче, да страшнее.
— Она и так страшна, — честно сказала Арина, подходя к указанному горшку. Он был холодным, и земля в нем лежала комком, тяжелым и влажным, как печень. — Мне еще проводник нужен. Тот, что знает тропы в тех краях.
В избе повисла тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Даже печь, казалось, перестала дышать.
— Хозяина звать собралась, — не спросила, а констатировала Олена. В ее голосе не было удивления, лишь тяжелая, древняя жалость. — Чары-то у тебя от бабки-плетухи… навьи чары. Он это чует. За милю чует. Он тебя ждал.
— Что значит «ждал»? — Арина сжала горшок в руках.
— Значит, не случайно твой дар. Не случайно немертвый пришел. Навь ищет равновесия. Колдун дверью баловался — дверь треснула. Ты, со своим даром, ты — заплата на этой двери. Или ключ. Хозяин… он страж на той стороне. Он предложит тебе сделку. Он всегда предлагает.
— Что он возьмет?
— То, чем держится душа в этом мире, — прошептала Олена. — Память. Сперва малые — смех детский, запах первого дождя. Потом — лица. Имена. В конце… в конце забудешь, зачем шла. Забудешь, кто ты. Станешь пустой. Удобной. Может, для него. Может, для нави.
Арина почувствовала, как холод от горшка поднимается по руке, добирается до сердца. Страх кричал внутри, требовал бросить эту глиняную тяжесть, бежать, запереться.
Но она увидела перед собой лицо Катьки, искаженное ужасом. Увидела серые лица стариков у плетня. Услышала мерные шаги за спиной, бьющие, как колотушка по мерзлой земле.
— Как позвать? — спросила она, и голос не дрогнул.
Олена вздохнула, звук, похожий на шелест опавших листьев.
— Иди на Разбитую Сосну. Туда, где молния прошлый век путь расчистила. Возьми то, что дороже света: прядь своих волос, смоченных слезами страха. Возьми хлеб, посыпанный землей с трех могил: детской, безвременной и самоубийцы. Положи в дупло. И жди. Не оборачивайся на шорохи. Не отвечай на голоса, зовущие по имени. Когда ветер стихнет и станет тихо, как в утробе, спроси. Четко. Он любит четкость.
Арина кивнула, закрепляя наказ в уме. Дороже света… прядь волос. Она уже мысленно отмерила ее.
— А какую правду он может сказать?
— Ту, что видит, — сказала Олена. — Откуда нить тянется. Кто держит конец. И… какая жертва завяжет узел на этой нити, чтобы ее перерезать. Правда его будет горькой, Аринка. Как полынь. И запомнишь ты ее, даже если все остальное забудешь.
Взяв горшок и сверток со старым веретьем Гаврилы (Олена молча указала на него взглядом в темный угол), Арина повернулась к выходу.
— Спасибо, бабушка.
— Не за что благодарить. Иди. И не смотри в лицо Хозяину, если дорожишь тем, что еще помнишь.
Арина вышла. Вечерело. Лес на окраине был черным, зубчатым частоколом против багрового неба. Где-то там была Разбитая Сосна. Где-то там ждал Он.
Она пошла к дому, чтобы взять самое дорогое — прядь волос и горсть памяти, которую сейчас превратит в приманку для древнего духа. Шаги ее были тверды. Внутри же все дрожало.
Но в дрожи этой родилась новая, ледяная ясность. Она шла не просто снять порчу. Она шла на войну. Войну за память. За право остаться собой перед лицом всепоглощающей, равнодушной нави.
И первый выстрел в этой войне она сделает тихим шёпотом в дупло старого дерева.