Моя предыдущая статья о Геннадии Доброве была посвящена картине «Прощальный взгляд». Но настоящая известность пришла к художнику не за это живописное полотно, а за его скромные карандашные портреты. Он оставил после себя около 10 тысяч рисунков, литографий и офортов. Особо запомнился людям цикл «Листы скорби», посвященный человеческим страданиям. А в нём – серия «Автографы войны», 36 карандашных портретов инвалидов Великой Отечественной.
В Советском изобразительном искусстве тема страданий не приветствовалось. Да, нам были известны офорты испанского художника Франсиско Гойи о человеческих муках, которые рождали у зрителей чувства страха и мрачной безысходности. Знали мы и полотна Питера Брейгеля Старшего или Иеронима Босха, вызывавшие примерно такие же эмоции. Видели репродукции рисунков немецкого художника Отто Дикса с его нарочито гротескными, до отвращения карикатурными персонажами. И антивоенные картины современного польского сюрреалиста Здислава Бексиньского, наполненные жуткими аллегорическими смыслами.
Но это всё было искусство чужое, западное, созданное в "загнивающем буржуазном обществе". У нас же, в стране победившего социализма, ничего такого не было и быть не могло! Какие страдания и муки, когда впереди светлая цель – построение коммунизма?
Поэтому в картинах советских художников – в том числе и на военную тему – доминировали, в основном, буколические сюжеты типа «Письмо с фронта» Лактионова. Очень редко такие полотна были сурово-правдивыми – как, например, «Мать партизана» Герасимова или фронтовые пейзажи Дейнеки.
Но Боже упаси, никаких уродов, калек или безрадостных мыслей, как у Гойи! Никаких окопов, заполненных неубранными трупами, как у Дикса! Никаких кровоточащих ран, оторванных конечностей и разорванных животов, как у Бексиньского! В лучшем случае – забинтованная рука солдата или перевязанная голова командира. Искусство социалистического реализма должно описывать мужество народа-победителя, героические подвиги бравых советских бойцов и вдохновляющую роль коммунистической партии.
И то же самое было в военной литературе.
Первые честные описания войны дала в середине прошлого века так называемая «лейтенантская проза». Юрий Бондарев, Владимир Богомолов, Виктор Некрасов. Позднее к ним присоединились Григорий Бакланов, Василь Быков, Борис Васильев и другие писатели-фронтовики, сами пережившие то, о чём правдиво и горько писали.
Но время шестидесятников быстро закончилось: в литературе, в кино, и в изобразительном искусстве. В идеологическом отделе ЦК КПСС «оттепель» подморозили, и снова, как в прошлые времена, в выставочных залах страны зрителей стали встречать огромные парадно-помпезные полотна. Началось «время застоя», затянувшееся на четверть века.
И тут спустя 40 лет после Победы никому не ведомый московский художник нанёс мирно дремавшей нравственности советского человека смертельный «удар под дых» своей простой карандашной серией с портретами инвалидов.
На фоне бесконечных рапортов о победах в социалистическом соревновании выставка его рисунков искалеченных жертв войны была подобна атомному взрыву.
Посетители соприкоснулись с таким обнажённым страданием и такой болью людей, что они надолго застывали перед портретами калек в скорбном молчании. Некоторые потом говорили, что им становилось стыдно за свои мелкие житейские невзгоды в сравнении с тем горем, которое открылось в скупых чёрно-белых карандашных листах. Это была неизведанная планета, параллельная реальность, скрытая за толстыми стенами специнтернатов – жизнь обездоленных калек, о которой большинству людей ничего не было известно.
Для других зрителей это был шок, они испуганно убегали с выставки Доброва, а потом писали в книге отзывов вот такие тексты:
«Это псевдоискусство надо запретить! Какое-то мазохистское творчество, смакование горя и уродства! И явное очернительство нашей прекрасной страны»…
«Рисунки вызывают крайне тяжёлое впечатление и напоминают творчество душевнобольного человека, который подмечает и рисует не красоту мира, а извращённое уродство»...
«Этот недохудожник просто шизанутый из когорты диссидентов»…
«Больной человек, больные рисунки. Ему нет места в мире живых»...
«Пасквиль на Советскую власть, чтобы заработать на западе свои 30 серебренников предательством Родины»...
«Этот антисоветчик превзошёл даже Солженицына»...
Выставка состоялась через 12 лет после того, как Геннадий Добров впервые прикоснулся к военной теме. Начал он рисовать своих калек в 1974 году, а показал их зрителям только в 1986-м. Пять портретов этой серии были сделаны в интернате ветеранов войны на острове Валаам, а остальные – в других подобных домах инвалидов по всей стране.
Давайте послушаем самого мастера о том, как он работал над своими рисунками, и о тех несчастных людях, которые на них изображены.
- Впервые я услышал про Валаам от своего профессора по классу рисунка Евгения Адольфовича Кибрика. Он мне однажды сказал: «Гена, ты знаешь, на Ладожском озере есть такой большой остров. И там в бывшем монастыре двадцать лет назад организовали интернат фронтовиков-калек – тех, у кого нет родных, или близкие отказались от них. Я всё время хотел поехать туда, но сил у меня уже мало. А ты обязательно должен нарисовать этих несчастных стариков».
Я его слова запомнил, но прошло несколько лет, пока я туда, наконец, собрался.
Приехал в Ленинград, купил билеты на туристический теплоход. Я уже знал, что это пограничная зона, простых людей туда не пускают, только организованные туристические группы. Поэтому, чтобы не вызвать ни у кого подозрений, купил билеты в оба конца.
То, что мы увидели, сойдя с палубы теплохода, имело жалкий вид. Постройки монастыря внешне кое-как сохранились, но внутри картина была просто страшная. Полная разруха! Иконостасы ободраны, всё было загажено голубями, которые залетали через разбитые окна. Двери с изображениями крестов выломаны из проёмов и валялись полусгнившие в высокой осоке. Иногда сюда наведывались из леса огромные лоси, они мирно щипали траву, поднимались по ступеням и заходили прямо внутрь храма.
В главном соборе хранилось мясо для постояльцев. Огромные бычьи туши, как на картинах Рембрандта. А в глубине висело изображение княгини Ольги, первой христианки на Руси. Лик её был беспощадно исцарапан и изрублен, а между ног кто-то пробил огромную дыру. Потолок сгнил и вода лилась прямо внутрь, на полу валялись большие ржавые старинные кованые гвозди.
На монастырском кладбище я увидел мраморные кресты прошлого века: из розового мрамора, из чёрного, из белого. А на дороге валялся длинный холст с ликом Христа. Куда-то его тащили, этого бедного Иисуса и бросили посреди дороги. Дождь на него лил, ветер его трепал, он весь перекрутился – и это ужасало. Видеть такое было невозможно.
Но я приехал сюда не за этим, мне нужно было поскорее увидеть ветеранов войны.
Объяснил директору интерната Ивану Ивановичу Королёву зачем я приехал, показал ему официальную просьбу от Союза художников, чтобы он меня приютил: выделил место в общежитии и обеспечил минимальным питанием за мой счёт. Директор поселил меня в бывшей монашеской келье, лично провёл по палатам. И я сразу же начал рисовать.
Зашёл в самую большую палату, там с двух сторон стояли койки. На одной – обложенный со всех сторон подушками не очень старый мужчина. Он был без ног, а голова пробита пулей навылет. Не то, чтобы маленькое отверстие, нет – в темечке зияли две большие дыры, затянутые кожей. Звали его Саша Подосёнов. Я спросил: «Можно я тебя порисую?» Тот отвечает: «Пожалуйста, я всё равно никуда не тороплюсь».
А за окном – лето в разгаре, начало июня. Окна открыты, сирень цветёт, солнце. Рисовал до самого вечера, а следующим утром закончил этот портрет.
Причём я делал рисунки большого размера, в натуральную величину лица и даже чуть больше. А карандаши и бумага были совсем неподходящие для этой работы. Бумага слишком тонкая, а наши советские карандаши вообще не позволяли взять необходимую черноту. И мне долго приходилось затушёвывать одно и то же место, например, пиджак у Саши Подосёнова, чтобы передать хотя бы относительную плотность тёмной ткани. Поэтому работа шла трудно.
Спустя много лет, перед тем, как я отправился рисовать в других домах-интернатах, мне в культурном центре при посольстве Чехословакии подарили отличные карандаши «Кохинур». С ними у меня дело шло, конечно, намного быстрее. Но это было потом...
Следующего ветерана звали тоже Александром. У него всё лицо было изрыто как-бы оспинами – это были следы от пороха, который взорвался прямо перед ним. Кроме этих тёмных выщерблин, лицо Александра Амбарова покрывали многочисленные шрамы, и не было левого глаза.
Я его спрашиваю: «А почему вы всё время улыбаетесь?»
А он: «Да как же мне не улыбаться? Меня ведь четыре раза засыпало землёй, как в могиле. Это на Невской Дубровке было под Ленинградом. Снаряд как ударит рядом – и нас всех разрывом накрывает с головой. Начинаем откапываться, командир кричит – Амбаров, ты там живой? Живой, товарищ лейтенант. Ну, ладно, молодец. И так четыре раза. Поэтому я и довольный такой, что уцелел, жив остался».
Так я его и нарисовал с улыбкой на лице.
И ещё меня там познакомили с Серафимой Комиссаровой. Она была на фронте радисткой, и в одном бою её ранило. Батальон ушёл вперёд, а Серафима Николаевна как упала, так и осталась в болотной жиже. К утру болото замёрзло, а девушка продолжала лежать вмёрзнув в лёд. Обнаружили радистку только днём те части, которые пошли следом за наступающими. Солдаты вырубили её изо льда, отвезли в медсанбат, но было поздно - ноги перестали слушаться.
Когда она после войны попала на Валаам, ей здесь выдали примитивную трёхколёсную тележку с двумя рычагами. Руками надо было эти рычаги качать взад-вперёд и они крутили колёса – на этом «транспорте» женщина могла передвигаться. На рычагах были рукоятки, с помощью которых можно было рулить. А позади сиденья был приделан железный ящик, туда можно было складывать вещи, продукты. Я так и нарисовал Серафиму Николаевну, как она держится за эти рычаги…
Здесь лишь одна сотая часть того, что рассказал об этих людях Геннадий Добров. Из-за недостатка места я, например, не упомянул историю о том, как художник возил на теплоходе обезноженную Серафиму Николаевну на могилу мужа в город Сортавала, и о том, как она вообще вышла на Валааме замуж за такого же инвалида-фронтовика.
Живописные подробности поведал Геннадий Михайлович и о быте этих несчастных женщин, для которых самое простое действие – помыться в бане – вырастало до трудноразрешимой проблемы.
Не привёл я здесь и описания карельской природы. Геннадий Михайлович обошёл ногами и обплыл на лодке весь остров и о каждом его уголке рассказал очень красочно и подробно.
Если вы хотите всё-таки прочитать его воспоминания, то найдите в интернете сайт, на котором можно приобрести электронную версию двухтомника «Ночные летописи». Стоит она по нынешним временам сравнительно недорого, 500 рублей. Да и рисунков там намного больше, чем я могу позволить себе в этой недлинной статье.
Конечно, слушать голос такого неординарного человека с пытливым умом и острым взглядом (как это довелось мне, когда я реставрировал аудиозаписи с его ночными откровениями) куда интереснее, чем читать текст. Потому что голос человека намного сильнее, нежели буквы и фотографии. Печатный текст имеет возможность разного толкования, а иллюстрации к нему, конечно, направляют мысль читателя в нужное русло, но не всегда. А вот живой голос автора наполняет наше воображение искренностью и глубиной эмоций. Особенно, если этот автор переполнен сочувствием к тем, о ком он рассказывает.
Возможно, я когда-нибудь соберусь с силами и выложу на своём канале несколько аудиофайлов с этими ночными бдениями Геннадия Доброва…
Художник очень деликатно коснулся темы создания на острове этого инвалидного интерната. Многие люди верят в то, что после войны было, якобы, указание из Москвы собрать по городам всех безруко-безногих калек и свезти их куда-нибудь подальше, «с глаз долой, из сердца вон».
Геннадий Добров, рассказывая о судьбах своих натурщиков, объясняет, что тем самым власти продлили этим несчастным жизнь как минимум на десяток лет. Потому что в своём плачевном состоянии самостоятельно калеки просто не могли выжить без помощи родных и близких. У многих ампутантов таких родных не было, а те, у кого они были, воспринимались домашними, как обуза. Большинство таких "самоваров" (как цинично прозвали безруко-безногих фронтовиков в народе) жестокосердные близкие сдавали сюда через органы соцобеспечения. А некоторые ветераны сами просились на Валаам.
И, разумеется, остров не был пристанищем для всех инвалидов Советского Союза. Сюда помещали фронтовиков из близлежащих городов Северо-Запада. Из Ленинграда, Пскова, Новгорода, Архангельска, Вологды, Петрозаводска.
И ещё одно важное пояснение.
Первые портреты, сделанные художником на Валааме – кроме одного – не выглядят отталкивающе. Обычные портреты обычных людей. Ни оторванных ног и рук, ни изуродованных культяшек, ни обгоревших лиц, ни безумных взглядов. Таких калек Геннадий Добров увидел потом, когда начал путешествовать по остальным советским домам ветеранов войны. А в тот раз самых страшных своих пациентов директор Валаамского интерната художнику не показал. Видимо, подсознательно понимал – какую ответную реакцию отторжения могут вызвать подобные портреты у неподготовленных зрителей «с большой земли».
Но однажды Геннадий Добров всё-таки проник туда, куда его не хотели пускать:
- Директор уехал по своим делам с острова, и я тайком от всех пробрался в этот Никольский скит, куда мне вход был запрещён. Смотрю, человек лежит – без рук, без ног, закутанный в маленькое одеяльце. На белой простыне, на подушке, всё очень чисто. Лежит и только смотрит на меня молча. Потом мне санитарки по секрету объяснили: на фронте он был не только тяжело ранен – так что пришлось ампутировать руки и ноги – но и контужен, ничего не помнил и ничего не говорил. Таким его привезли сюда одним из первых, очень давно. И документов сопроводительных на него никаких не было, поэтому в медицинской карте так и было записано: «Неизвестный». И никто не знал, что у этого человека в голове и вообще, понимает ли он, где находится и что вокруг происходит.
Я тут же побежал в свою келью, схватил бумагу, карандаши, вернулся обратно и стал его рисовать. А он – как лежал в одном положении, так и лежит. Как смотрел на меня, так и смотрит – чистым, ясным и каким-то проникновенным взглядом.
И у меня работа так легко пошла, я рисую и чувствую, будто это мой брат или человек очень мне близкий! Только зажал зубами свои губы, чтобы они не кривились от боли и чтобы глаза не застилали слёзы, и изо всех сил старался, чтобы изобразить его как можно правдивее.
Хотя там и рисовать-то было нечего – на подушке лежала голова, а всё остальное закрывало одеяльце. И он лежал как маленький ребёнок или какая-то кукла...
Этот рисунок был сделан в июле 1974 года, а через несколько месяцев «неизвестный пациент» умер. Его похоронили здесь же на острове и только спустя четверть века местные краеведы смогли установить имя этого безруко-безногого солдата. Его звали Григорий Волошин.
Военком карельского города Сортавала направил в Подольский архив Министерства обороны официальное письмо, в котором указал место захоронения фронтовика.
Правда, лично у меня есть сомнения. По этому документу в то время, когда Григория Волошина нарисовал Геннадий Добров, бывшему солдату исполнилось 64 года. Но на рисунке он выглядит гораздо моложе. Впрочем, чего только не бывает на свете, тем более с такими больными...
- Когда директор узнал, что я пробрался в Никольский скит и там рисовал, он пришёл в ярость: «Кто вам разрешил туда ходить? Всё, хватит! Больше никаких рисунков! Я вам запрещаю, уезжайте отсюда с первым же теплоходом!»
Но напоследок я попробовал сделать ещё один портрет безногого ветерана. Он там всё время играл на гармони. Садился на крылечко и начинал играть – и тут же со всей округи слетались голуби, садились ему и на плечи, и на руки, и на гармонь. А он только широко улыбался и продолжал играть.
Мне казалось, что я смогу сделать неплохой портрет, но куда там – этот бывший моряк ни минуты не сидел спокойно. Поэтому рисунок не получился, но пока я над ним работал, гармонист рассказал много интересного.
- Я, - говорит, - здесь с пятидесятого года. Какие отважные и весёлые ребята тогда здесь жили. Кто сейчас остался – по сравнению с ними и близко не сравнится. Те были настоящие солдаты, которые ходили в рукопашную с немцами, и даже потом, когда лишились возможности двигаться, шли на какие-то отчаянные поступки. Вот был один без ног и без кистей рук, но каким-то непостижимым образом он забрался на самую вершину этой колокольни и кричит оттуда: «Эй, ребята! Вот он я!»
А мы внизу играем в домино, смотрим – вдруг он оттолкнулся и летит вниз с этой высоты. И прямо к нашим ногам. Разбился, конечно, насмерть…
Наконец, пришёл теплоход. Серафима Николаевна на своей коляске проводила меня до пристани. Я оставил ей свой адрес в Москве. На прощанье она сказала:
- Вот, Гена, здесь вся наша жизнь. Смотрим мы, как мимо идут эти пароходы с туристами из Ленинграда. Музыка на палубе играет, люди целуются, танцуют, выпивают. А мы здесь сидим и глядим на эту чужую жизнь, которая проплывает мимо. Сначала эта жизнь приближается – звуки всё громче и громче, а потом удаляется.
И опять мы одни. И летом одни, и зимой одни.
Правда, зимой иногда бывают побеги. Из Никольского скита, где живут душевнобольные, бегут чуть ли не босиком по снегу. Куда бегут? Зачем? Разве в другом месте им будет лучше? А здесь всё-таки жить можно.
Вот мы и живём…
О том, что жизнь несчастных калек на Валааме напоминала лагерную и была трагической и безысходной, заявил даже Патриарх Кирилл в своём слове при освещении мемориала:
«Это был никакой не дом инвалидов, а обыкновенный лагерь. Я хорошо помню этих людей, большинство из которых были калеками, но больше всего эти фронтовики мучились от того, что Родина, за которую они проливали кровь, не посчитала сделать ничего лучшего, как сослать их на этот холодный остров, подальше от общества победителей»...
Валаамский дом инвалидов войны и труда был образован в 1948 году по Указу Верховного Совета Карело-Финской ССР. По данным местного историка В.В. Семёнова, работавшего с архивами, в январе 1952-го на Валааме находился 901 инвалид, к декабрю 1971 года их было 574 человек.
Ныне установлены имена 54 ветеранов, умерших в валаамском спец-интернате. Они высечены на большой чёрной мраморной плите на старом Игуменском кладбище.
И напоследок ещё один архивный документ очень тесно связанный с темой этой статьи.
Январь 1945 года. Заместитель наркома госбезопасности Богдан Кобулов, один из самых близких к Сталину и Берии силовиков, за три месяца до Победы рассылает по всем органам НКВД директивное письмо.
О чём же пишет всесильный генерал Кобулов?
Об усилении работы по выявлению шпионов на освобожденной территории?
Или о направлении на работу в органы госбезопасности выздоравливающих армейских офицеров, воевавших в разведке?
А может быть, о тщательной проверке и фильтрации советских военнопленных, которых освобождает наша армия, занимая польские и немецкие города?
Нет – заместитель наркома извещает подчинённых, что фронтовики в своих письмах домой взяли в привычку вкладывать в конверты фотографии искалеченных на войне своих однополчан. И приказывает, что эти неблагонадёжные фотографии ни в коем случае не должны доходить до адресатов на Родине! Так прямым текстом и пишет:
«…Фотоснимки инвалидов, демонстрирующие увечья, полученные в результате тяжёлых ранений на фронте (ампутирование конечностей, обезображение лица, ослепление и др.) из писем изымать. А в случае злонамеренного распространения таких нежелательных фотоснимков направлять эти письма в соответствующие органы НКВД или контрразведки СМЕРШ для оперативных выводов в отношении злоумышленников…»
Ну что тут можно сказать? Вспомним те отзывы, которые писали на выставках рисунков Геннадия Доброва люди с точно таким же мировоззрением: «Надо запретить этот пасквиль на Советскую власть, подобным рисункам нет места в мире живых…»
Это социальная генетика.
Закрепившаяся в подсознании многих поколений покорная вера в то, что зло всегда победит добро. Страх перед карательной машиной государства, перед зловещими тенями кобуловых, меркуловых, серовых и прочих берий. И никуда нам от этого страха не деться, пока милосердие и эмпатия не поселятся прочно в наших сердцах и душах.
Говорила же Анна Андреевна Ахматова незадолго до своей смерти, что истинное христианство в его подлинной библейской сущности так никогда и не было по-настоящему проповедано на Руси...
Продолжение рассказа о том, как Геннадий Добров рисовал инвалидов войны в других интернатах Советского Союза – в следующей части.
И не забудьте про этот значок внизу: