Вы когда-нибудь задумывались, почему мы называем оранжевый цвет оранжевым? Кажется, что это настолько очевидно: цвет апельсина — он и есть «апельсиновый», «оранжевый». Но в этой простоте скрывается многовековая лингвистическая путаница. Ведь в большинстве случаев всё происходит наоборот: сначала в языке возникает название цвета, а уже потом им называют предмет. С оранжевым случился редкий казус: плод подарил имя целому спектру, который до этого в европейских языках просто… не существовал как отдельное понятие.
Давайте отмотаем время назад. Представьте Европу, скажем, XIV века. Апельсины здесь — диковинка, дорогой товар с Востока, доступный лишь знати. И если вам нужно было описать цвет спелого плода, вы бы вряд ли сказали «оранжевый». Этого слова ещё не было в словарях. Вместо него использовали описательные, иногда довольно поэтичные конструкции: «цвет огня», «золотисто-красный», «шафранный с румянцем» или просто «рыжий». В старинных текстах можно встретить даже такие варианты, как «рудо-жёлтый» — от слова «руда», означавшего в том числе красноватый оттенок. Цвет был, а точного, ёмкого слова для него не было.
Путешествие самого фрукта и его названия — отдельный детектив. Прародитель нашего апельсина родом из Китая и Индии. На санскрите он назывался «наранга». С этим словом он путешествовал через Персию («наранг»), арабские земли («нарандж») и наконец добрался до Южной Европы. В Испании фрукт стал «naranja», в Италии — «arancia». Интересно, что в английском «orange» появилось благодаря… ошибке. Считается, что слово пришло через старофранцузский «pomme d’orenge» (золотое яблоко), где «orenge» уже утратило начальную «н», потерявшуюся из-за слияния с неопределённым артиклем («une norange» стало восприниматься как «une orange»).
Итак, фрукт получил имя. Но как же это имя стало цветом? Всё решила массовая доступность. К XVII-XVIII векам, с развитием морской торговли и появлением оранжерей (обратите внимание на корень слова!), апельсины перестали быть невидалью. Яркий, сочный, не похожий ни на что плод настолько прочно вошёл в быт, что стал идеальным ориентиром. Фраза «цвет апельсина» была понятна всем и куда конкретнее, чем расплывчатое «рыжий». Так название фрукта начало превращаться в имя цвета. В английском языке первое письменное использование «orange» для обозначения цвета датируется 1512 годом, а к концу XVII века оно уже прочно вошло в обиход, вытеснив старые описательные формы.
Любопытно, что в других языках эта путаница разрешилась иначе. В русском, как и в английском, победил «апельсиновый» путь: «оранжевый» от французского «orange». А вот, например, в кельтских языках (валлийский, ирландский) для обозначения цвета часто используется слово, родственное «рыжий» (melyn — жёлтый, но в контексте — оранжевый). Но самый показательный пример — восточноазиатские культуры. В китайском и японском языках стандартный иероглиф для оранжевого цвета изначально означал… мандарин! Почему не апельсин? Всё просто: мандарины были знакомы и культивировались в Восточной Азии за тысячелетия до того, как туда добрались апельсины. Более древний и привычный цитрус стал эталоном для всего спектра.
Эта история — блестящая иллюстрация того, как язык и реальность влияют друг на друга. Мы привыкли думать, что слова лишь называют уже существующие вещи. Но часто бывает ровно наоборот: появление нового предмета или явления заставляет язык изобретать для него новое слово, которое, в свою очередь, меняет наше восприятие мира. До апельсина европейцы видели оранжевый цвет, но не выделяли его из потока рыжих, жёлтых и огненных оттенков. Фрукт не только подарил нам вкус и витамины, но и «научил» нас видеть и называть один из самых жизнерадостных цветов радуги. Он создал в нашем сознании новую категорию. В следующий раз, глядя на оранжевый закат, тыкву на Хэллоуин или дорожный конус, вспомните, что своим именем этот цвет обязан не солнцу и не огню, а скромному плоду, который проделал долгий путь из Азии, чтобы изменить нашу палитру восприятия.