Кто из нынешних молодых людей, этих философов в потёртых джинсах и с глазами, вечно прилипшими к сияющим ящикам, не слыхал про *Усмех-пса? Не про того, разумеется, что на поводке тянет хозяйку к кусту, а про того, что бродит в бескрайних дебрях интернета, этого нового, всеобщего и жутковатого простонародного воображения.
Говорят, будто бы есть на свете картинка — «мем», как ныне говорят, — где пес, породы неопределённой, но с явно недоброй волчьей статью, смотрит прямо в душу зрителю и ухмыляется. Ухмыляется не по-собачьи, виляя хвостом, а по-бесовски, оскалив ряд белых, слишком белых зубов в усмешке, от которой кровь стынет в жилах. Об этом-то псе и пойдёт у нас речь.
Жили-были в одном крупном городе, в общаге при университете, два приятеля-студента: Гриша Зеленин и Андрей Степанов. Гриша — парень весёлого нрава, любитель пива, громкой музыки и острых ощущений. Андрей — поприлежнее, но тоже не прочь развеять скуку. Однажды, глубоко за полночь, когда все курсовые были заброшены, наткнулись они в недрах сети на тот самый злополучный образ.
— Смотри-ка, — фыркнул Гриша, тыча пальцем в экран. — Улыбающийся хатико. Прямо как наш декан, когда ему долги сдают.
Андрей присмотрелся и почему-то вздрогнул:
— Смешного, брат, мало. Глаза-то у него… живые что ли.
Но Гриша уже скачал картинку, и пошла потеха. Рассылали её в общие чаты, ставили на аватарки, пугали сонных одногруппниц, врываясь к ним в комнаты в общежитии с криком: «Усмех-пёс пришёл!» И хохотали до слёз, глядя, как те в испуге крестятся или швыряют в них подушками. Страшилка стала их общей, дурацкой шуткой, монетой для мелкого базарного остроумия.
Среди шумного студенческого муравейника, однако, существовала одна тихая, почти неприметная тень. Звали эту тень Мишей Погодиным. Парень он был болезненный, хрупкого сложения, с прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, проступали синие жилки. С Гришей и Андреем, этими богатырями веселья, он не водился, предпочитая сидеть в уголке библиотеки или в своей комнате, которую он, как поговаривали, превратил в какое-то подобие кельи. Ходили слухи — а в общаге без слухов жить невозможно — что Миша состоит на учёте у невролога, страдает чем-то вроде припадков, да и с головой у него не всё ладно: то ли шизофрения, то ли что-то ещё, от чего порой видишь то, чего другие не видят. Но сам он никогда об этом не заговаривал, а если кто-то неосторожно касался этой темы, отмахивался лёгкой, грустной улыбкой, словно говоря: «Да бросьте, ерунда всё это».
И вот однажды, когда Гриша, развалясь на кровати, что-то яростно печатал на ноутбуке, готовясь к завтрашнему семинару, в дверь его комнаты постучали. Вошёл Миша. Он стоял на пороге, не решаясь шагнуть дальше, и лицо его было бледнее обычного.
— Григорий… — начал он тихо, почти шёпотом. — Извини, что отрываю. Про этого пса… Усмех-пса… Это правда?
— А, эту фигню? — буркнул Гриша, не отрываясь от экрана. — Да хватит уже, ну картинка и картинка. Народную молву на пустом месте развели. Она у меня в телефоне где-то валяется.
— А можно… можно мне её увидеть? — ещё тише спросил Миша, и в голосе его прозвучала какая-то нездоровая, лихорадочная жажда.
— Да посмотри, чё уж там! — раздражённо огрызнулся Гриша, которому вконец надоели все помехи. — Гугл в помощь! «Smile dog» и всё дела.
Миша не сказал больше ни слова. Он просто посмотрел на Гришу своим странным, проникающим взглядом, медленно кивнул и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Гриша даже не обернулся, лишь мысленно послал вдогонку: «Чудит парень. Совсем чокнутый». И снова погрузился в свои конспекты, забыв о визитёре, как забывают о промелькнувшей за окном летучей мыши.
На следующий день Миши не было ни на лекциях, ни в столовой. Его пропажа заметна не была сразу, ибо присутствие его редко кем замечалось. Но к вечеру, когда его не оказалось и на обязательном факультетском собрании, Андрей кольнул Гришу локтем:
— А где наш блаженный?
Гриша пожал плечами. Беспокоиться было не в их правилах.
Тревогу забил староста группы, и наутро Гришу вызвали в деканат. Заместитель декана по воспитательной работе, мужчина с лицом, как у вымученного бухгалтера, сидел за своим глянцевым столом и смотрел поверх очков.
— Садитесь, Зеленин. Речь о вашем одногруппнике, Погодине. Вчера вечером его нашли сотрудники скорой помощи в парке у университета. Состояние… неадекватное. Сильный психоз. Сейчас он в стационаре городской психоневрологической больницы.
Гриша почувствовал, как у него похолодело под ложечкой.
— Он что-то бормотал, — продолжил замдекана, понизив голос, словно сообщая государственную тайну. — Постоянно. Одно и то же. «Пёс... он везде... не отвяжется... ухмыляется». Вы, как его товарищ, не знаете, о каком псе может идти речь? Не было ли у него… контакта с бродячими животными?
В голове у Гриши всё перевернулось. Он молча достал из кармана свой телефон, с нервной дрожью в пальцах нашёл в галерее ту самую, позабытую уже картинку и протянул телефон замдекана.
— Вот этот пёс, — глухо произнёс он.
Замдекана взял аппарат, поднёс его к глазам, и лицо его совершило удивительную метаморфозу. Сначала — недоумение, затем — попытка рациональной усмешки, которая замерла, не достигнув губ. Потом кожа на скулах натянулась, глаза сузились, и он резко, будто обжёгшись, отстранил руку с телефоном, едва не уронив его.
— Свят-свят… — вырвалось у него шёпотом. — Да что же это такое? Это ж... Это же форменное наваждение! Так вот оно что его с ума свело...
Он замолчал, тяжело дыша, глядя на Гришу уже совсем иным взглядом — не начальственным, а почти испуганным.
— Он о вас спрашивал, — сказал замдекана уже без всяких околичностей. — Врачи передали: всё время ваше имя повторяет. Нам придётся к нему съездить. Показать ему… это. Чтобы он понял, что это всего лишь картинка. Авось, тогда кризис минует. Поедем на моей машине.
Машина, серая и невыразительная, как и утро, мчалась через городские предместья, туда, где высокие дома сменялись низкими заборами, а за ними уже виднелось длинное, тяжёлое здание из жёлтого кирпича, похожее на крепость или на старую фабрику. Психоневрологический диспансер. Воздух вокруг, казалось Грише, был гуще и тише, чем в городе, и пах он не бензином и пылью, а какой-то едкой хлоркой, лекарствами и сыростью.
В пустом, выложенном кафелем холле их встретил врач — мужчина в белом халате, с усталым, абсолютно бесстрастным лицом.
— Погодин в изоляторе, — сказал он ровным, лишённым интонаций голосом. — Состояние крайне нестабильное. Агрессия, попытки самоповреждения. Он просил только человека по фамилии Зеленин. Одного. В палату № 13, второй коридор налево.
Замдекана кивнул Грише, и в этом кивке было больше приказа, чем одобрения.
Гриша пошёл один. Его шаги гулко отдавались в длинном, бесконечном коридоре, освещённом тусклыми люминесцентными лампами. По обеим сторонам тянулись глухие двери с глазками. Из-за одной доносилось монотонное бормотание, из-за другой — внезапный, сдавленный смешок, от которого по спине пробежали мурашки. Воздух был неподвижен и тяжёл, как в склепе.
Наконец он остановился перед дверью с трафаретной цифрой «13». Дверь была не такая, как другие — более массивная, обитая снаружи каким-то мягким, потёртым материалом. Вместо глазка — маленькая, крепкая решётка. Гриша почувствовал, как ладони его стали влажными. Он взялся за холодную железную ручку, толкнул дверь, и она со скрипом подалась внутрь.
Палата оказалась небольшой и пустой. Чистой, до отвратительной стерильности. Стены были обтянуты чем-то мягким, светло-бежевым, пол покрыт тем же упругим, беззвучным материалом. Единственным источником света была матовая плафон-таблетка под потолком, наполнявшая комнату мертвенным, плоским сиянием. Ни окон, ни мебели. Лишь в самом центре этого казённого ковра лежала фигура в больничном халате.
Это был Миша. Он лежал ничком, и его поза была неестественно скрюченной, словно его сбросили или он упал в последней судороге. Но более всего Гришу поразило не это, а то, как голова Миши была запрокинута, а его собственные руки — бледные, с синеватыми ногтями — впились с такой нечеловеческой силой в собственную шею, что пальцы казались вросшими в плоть.
Тишина стояла абсолютная, звенящая. Гриша замер на пороге, не в силах сделать шаг. Взгляд его скользнул по полу и наткнулся на клочок бумаги, лежавший в шаге от тела. Бумага была из ученической тетради в клетку, испещрённая неровными, рваными строчками, которые местами переходили в царапины. Гриша, превозмогая овладевший им леденящий ужас, наклонился и поднял её.
«Гриша. Я видел Его. Того пса, что ты мне показал. Он не на экране. Он в щелях между плитками, в тени от шкафа, в отсвете лампы в три часа ночи. Его не остановить. Он приходит, когда думаешь о хорошем, и стоит. Не двигается. Только смотрит и ухмыляется. Зачем меня сюда заперли? Зачем? От него не спрячешься ни в какой палате. Он ждёт, когда ослабеешь, когда засомневаешься в том, что это он... Тогда он и заберёт. Туда, откуда пришёл. Это и есть настоящий мир, Гриша. Не говори больше никому про Усмех-пса. ОН СЛЫШИТ».
Бумага выпала из ослабевших пальцев Гриши. Он отшатнулся и с диким криком, которого сам не узнал, выбежал в коридор, натыкаясь на стены. Его вопль привлёк врача и санитаров. Они ворвались в палату.
Позже, когда тело осторожно убирали, один из санитаров, отодвигая окоченевшие пальцы Миши с его шеи, ахнул и отпрянул. На бледной коже, чуть повыше ключицы, зияли два полукруга тёмно-багровых, страшных следа. Следы от клыков. Но таких огромных и глубоких, словно впился не пёс, а некое существо с пастью, созданной лишь для того, чтобы беззвучно смеяться и разрывать плоть, уже отравленную страхом. Следы идеально совпадали с картинкой, которую Гриша всё ещё держал в памяти.
С тех пор для Гриши мир перевернулся и потускнел. Официальная версия гласила: «Трагический инцидент, обострение тяжёлого психического заболевания». Но Гриша-то видел записку. Видел эти страшные отметины. Он метался между жгучим чувством вины — ведь это он, своим легкомыслием, впустил червячка в душу впечатлительного Миши — и холодными приступами рациональности: «Бред, совпадение, самовнушение». Но записка, написанная дрожащей, но ещё вменяемой рукой, не выходила из головы. «ОН СЛЫШИТ».
И главное: сам Гриша начал меняться. Вернее, мир вокруг него стал подкидывать странности. То он, засидевшись за ноутбуком, краем глаза уловит в тёмном углу комнаты не движение, а внезапное присутствие — смутный силуэт, который тут же растворяется, стоит только повернуть голову. То в отражении окна, среди огней ночного города, мелькнёт на долю секунды не его собственное усталое лицо, а вторая пара глаз, пристальных и не моргающих. И в ушах, в полной тишине, вдруг зародится и затихнет что-то вроде тихого, сиплого посвистывания — точь-в-точь как звук собачьего дыхания.
Он стал бояться темноты, зеркал, углов. Боялся оставаться один. Друзья, в том числе и Андрей, сперва подшучивали, потом начали поглядывать на него с беспокойством:
— Ты, Гриш, того, совсем задвигаться начал. К психиатрам загляни.
Но Гриша лишь мотал головой. Рассказать означало нарушить последнюю просьбу Миши. И вдруг — оживить это снова.
А сегодня ночь выдалась особенно тихой и долгой. Гриша, лёжа в своей комнате в общаге, уже перестал пытаться уснуть. И вдруг, сквозь гул в собственных ушах, он различил другой звук. Не скрип половиц, не шум водопровода. Это был тихий, мерный, влажный звук. Шх-шх-шх. Точно кто-то крупный и тяжёлый дышал прямо у его двери. И ещё — лёгкий, осторожный, но настойчивый скрежет. Словно кто-то тупым когтем водил по дереву снизу вверх, не спеша, изучая поверхность.
Сердце Гриши заколотилось так, что заглушило все звуки. Он замер, превратившись в слух. Дыхание снаружи продолжалось. Скрежет повторился. Царап… царап…
В голове пронеслось: «Это соседи. Кот. Фантазия». Но тело знало правду. Оно цепенело от древнего, звериного страха.
Медленно, будто против воли собственных костей, Гриша приподнялся. Ноги, ватные, поволокли его к двери. Он приник к тёплому дереву. Дыхание снаружи на мгновение затихло, будто его присутствие почувствовали.
— Кто… там? — выдавил он шёпотом, голос сорвался на хрип.
В ответ — только густая, звенящая тишина, ставшая вдруг страшнее любого звука.
И тогда Гриша, движимый невыносимым любопытством и ужасом, медленно, миллиметр за миллиметром, наклонился к замочной скважине. Холодный металл упёрся ему в бровь. Вначале он увидел лишь размытый коридор, освещённый дежурной лампочкой. Пусто.
Но потом… в глубине коридора, прямо напротив, в тени, где свет терялся, что-то изменилось. Появились две тусклые, жёлтые точки. Они не вспыхнули — они просто проявились, будто были там всегда. И пока он смотрел, заворожённый, эти две точки медленно, очень медленно, поползли в стороны, растягиваясь в длинные, изогнутые щели. Они растягивались, пока не образовали знакомую, широкую, неестественную гримасу. Немую, леденящую до самого костного мозга… усмешку.
Гриша отпрянул от двери, споткнулся и упал на пол, давясь беззвучным криком. Снаружи, за тонкой преградой дерева, послышался короткий, тихий выдох — словно кто-то усмехнулся вслух. И затем — ленивые, удаляющиеся шаги. Не человеческие. Тяжёлые, с лёгким цокотом когтей по линолеуму. Они затихли вдалеке.
Но Гриша знал — они затихли лишь на время. Дверь была для него условностью. Образ нашёл новую щель. И щель эта была теперь в его собственной, искалеченной реальности. Он поднял голову и уставился в темноту своей комнаты, в её углы, уже понимая, что отныне его мир будет измеряться не метрами, а расстоянием до ближайшей тени, в которой может таиться эта бледная, ждущая морда. И мысль, холодная и ясная, прорезала панику: «Нельзя рассказывать. Но... как же предупредить других?»
Примечание:
[[* – Усмех-пёс, как и прочие порождения новейших суеверий, питается не чем иным, как нашим вниманием и страхом. Однажды впущенный в воображение, он обретает там свою лазейку в мир яви. Иные говорят, будто это духи старых, забытых болезней обрели новое обличье, другие – что это само отчаяние этого века обрело зубы и шерсть. Как бы то ни было, уважаемый читатель, берегите взор свой и помыслы, дабы не увидеть в случайном пятне, в игре света и тени, того, что, однажды увидев, уже не забудешь вовек.]]
#мистика #тайна #ужас #загадка #призрак #колдовство #проклятие #видение #нечисть #аномалия #фантом #оборотень #прорицание #заклятье #полтергейст #предзнаменование #шабаш #привидение #астрал