Я стояла в тёмном лесу и копала снег. Руки онемели от холода, но я не останавливалась. Фонарь лежал рядом, луч прыгал по сугробам. Карта — измятая, с пометками Игоря — торчала из кармана.
Квадрат 7-Д. Северный склон оврага. Старая ель.
Я не гадала. Я знала, что ищу.
Лопата ударилась обо что-то твёрдое. Я замерла.
— Лена!
Голос Егора прорезал тишину. Я обернулась. Он стоял у края поляны, тяжело дышал. В руке — второй фонарь. Значит, видел, как я ушла. Следил.
— Не надо, — сказал он. — Прошу тебя. Не копай дальше.
Но я уже знала, что там. Оставалось только увидеть.
А началось всё три недели назад.
***
Телефон завибрировал посреди урока. Я стояла у доски, писала мелом: «Предательство». Десятиклассники смотрели сонными глазами. За окном шёл снег.
Я не стала доставать телефон. Но он не замолкал. Три звонка подряд.
— Откройте учебник, — сказала я. — Страница сто двенадцать.
Вышла в коридор. Незнакомый номер.
— Елена Савельева? Участковый Кузнецов. Вам нужно приехать в Сосновку. Ваш брат погиб.
— Как погиб?
Пауза.
— ДТП. Вчера вечером на трассе. Выехал на встречную полосу.
Сердце остановилось.
— На встречную?
— Да. Лобовое столкновение с фурой. Водитель фуры жив. Ваш брат... нет.
Я не помню, как доехала до Сосновки. Помню только, что в морге пахло хлоркой. И что Игорь лежал под белой простынёй с целым лицом — только синяк на лбу.
Я кивнула.
— Это он.
Участковый протянул пакет с вещами. Телефон, кошелёк, связка ключей. И кожаный браслет с гравировкой. Игорь никогда его не снимал.
— Он был трезвый, — сказал участковый тихо. — Следов торможения нет. Как будто... не пытался избежать.
Я сжала браслет в ладони. И только тогда заплакала.
***
На похороны пришло человек пятнадцать. Соседи, двое бывших одноклассников, старушка Анна Петровна. Я стояла у могилы и думала: выехал на встречную. Не тормозил.
Игорю было тридцать пять. Он не пил. Водил аккуратно. А теперь его нет.
После похорон подошёл нотариус. Маленький мужчина в очках.
— Елена Анатольевна, нужно поговорить о завещании.
— Какое завещание?
— Ваш брат оставил завещание. Приходите завтра к десяти.
Я пришла. Нотариус развернул бумагу.
— «Я, Савельев Игорь Анатольевич, завещаю свой охотничий домик в урочище Каменный Яр в равных долях: сестре Елене Анатольевне Савельевой и Егору Петровичу Малкову. С условием: наследники обязаны прожить в указанном домике совместно в течение трёх месяцев. При невыполнении условия наследство переходит государству».
Я не поняла.
— Егору Малкову?
— Да. Завещание составлено два месяца назад.
Егор Малков. Тот самый Егор, которого Игорь называл предателем. О ком говорил сквозь зубы: «Змея. Я ему доверял, а он...»
— Где этот Малков?
— Уже в домике. Переехал три дня назад. Я связался с ним первым — так было указано в завещании.
Я встала.
— Я туда не поеду.
— Тогда через три месяца домик заберёт государство.
Я вышла на улицу. Села в машину. И очень долго смотрела на снег.
Игорь любил тот домик. Мы ездили туда в детстве — рыбачили, жгли костры. Это было единственное, что осталось от отца. И теперь Игорь отдал половину человеку, которого ненавидел?
И ещё: выехал на встречную. Не тормозил.
Почему?
***
До домика я добралась через два дня. Четыре часа дороги: автобус до Сосновки, попутка до урочища, потом двадцать минут пешком через лес.
Домик показался за поворотом. Маленький, деревянный, с крутой крышей. Из трубы шёл дым.
Я поднялась на крыльцо. Постучала.
Дверь открылась сразу. На пороге стоял высокий мужчина лет тридцати пяти. Тёмные волосы, жёсткое лицо, серые глаза. На левой руке шрам — длинный, от запястья до локтя.
Егор Малков. Друг Игоря. Бывший друг.
Мы смотрели друг на друга молча.
— Заходи, — сказал он наконец. Голос низкий, глухой.
Внутри было тепло. Печка горела, на столе чайник, две кружки. Он ждал меня.
— Ты в комнате Игоря спишь? — спросила я.
— Да.
— Переедешь.
Он кивнул.
— Хорошо.
Я прошла в свою бывшую комнату. Поставила сумку. Села на кровать. Руки дрожали.
Три месяца. Девяносто дней. С человеком, которого Игорь ненавидел.
Зачем ты это сделал, братишка? И зачем выехал на встречную?
***
Первая неделя прошла в молчании. Егор вставал рано, уходил в лес — проверял капканы, рубил дрова. Я оставалась в домике. Читала. Готовила. Смотрела в окно. Вечером он возвращался, ел молча, уходил к себе.
Я пыталась понять, что между ними произошло. Игорь не любил говорить о прошлом. Вскоре после того, как они перестали общаться, я спросила:
— Что случилось с Егором?
Игорь отвернулся.
— Он предал меня. Больше не спрашивай.
Я не спрашивала. А теперь сижу с этим «предателем» в одном доме.
На седьмой день я нашла письмо.
Оно лежало в моей комнате, под матрасом. Конверт с надписью: «Лене». Почерк Игоря. На обороте — дата: за неделю до смерти. Значит, он приезжал сюда. Готовился.
Я открыла.
«Лена, если ты это читаешь — значит, ты приехала. Спасибо. Я знал, что приедешь. Ты всегда была упрямая.
Я оставил тебе домик. И Егора. Ты сейчас злишься, понимаю. Но выслушай.
Егор не предатель. Никогда им не был. Я соврал тебе. Соврал всем. Десять лет врал.
Правду ты найдёшь сама. Я оставил дневники в шкафу, в своей комнате. Егор знает о них. Скажи ему, что ты готова. Он отдаст.
Прости меня, сестрёнка. За всё.
Игорь».
Я перечитала три раза. Потом пошла к Егору.
Он сидел на крыльце, точил нож. Поднял глаза.
— Я нашла письмо, — сказала я. — Игорь написал, что дневники у тебя. Что ты отдашь, когда я буду готова.
Егор молчал. Смотрел на нож в руках.
— Ты готова? — спросил он наконец.
— Не знаю. Но хочу знать правду.
Он встал. Ушёл в дом. Вернулся со стопкой тетрадей — тонких, школьных, с надписью «И. Савельев».
— Читай, — сказал он. — Потом поговорим.
И ушёл в лес. А я осталась с дневниками брата.
***
Я читала три дня. Записи шли с перерывами — раз в месяц, раз в два. Игорь писал о погоде, о рыбалке, о том, что печка дымит. Но между строк проступало другое.
«15 марта. Егор приходил. Помог разделать кабана. Хороший мужик. Жаль, что я сломал ему жизнь».
«10 июня. Десять лет. А я до сих пор вижу его лицо. И свои руки в крови. Егор говорил — вызови полицию, это самооборона. Но я испугался. Теперь живу с этим».
«8 октября. Егор прав. Я должен сознаться. Но если Лена узнает — она меня возненавидит. Лучше пусть думает, что Егор виноват. Он согласился. Ради меня».
Я остановилась. Перечитала.
Егор согласился взять вину на себя? Ради Игоря?
Я читала дальше. И картина становилась яснее — и страшнее.
«3 ноября. Виктор Кравцов. Это имя не даёт мне спать. Он был мразью — шантажировал меня два года, требовал денег, угрожал. Но я не имел права стрелять. Не имел права».
«20 декабря. Я больше не могу. Каждый день просыпаюсь и думаю: зачем? Что я здесь делаю? Егор молчит десять лет. Несёт мою вину. А я — трус. Был трусом, трусом и умру».
«15 января. Решено. Оставлю домик Лене и Егору. Три месяца вместе — она найдёт правду. Я не могу сказать ей сам. Но так она узнает. И, может, простит».
Последняя запись была за неделю до смерти:
«Лена, если ты это читаешь — я уже ушёл. Не вини Егора. Он святой. А я — убийца и трус. Прости. Люблю тебя».
Я закрыла тетрадь. Руки дрожали.
Игорь не просто погиб. Он выбрал уйти.
***
Вечером я позвонила Анне Петровне.
— Вы помните Виктора Кравцова?
— Витьку? — переспросила она. — Ещё бы. Мерзкий был человек. Пил, дрался, у соседей воровал. Шантажировал половину деревни — знал, кто с кем спит, кто налоги не платит. Лет десять назад пропал. Говорили, в лес ушёл и замёрз. А что?
— Просто вспомнила.
Я положила трубку. Потом достала карту охотничьих угодий — она висела в коридоре, с пометками Игоря. Кресты, кружки, стрелки. И один квадрат, обведённый красным: 7-Д. Северный склон.
Я заметила это раньше: Егор никогда не ходил в ту сторону. Проверял капканы везде, кроме северного склона.
Теперь я знала почему.
***
На следующий день я дождалась, пока Егор уйдёт. Взяла лопату, фонарь, карту. И пошла.
Снег был глубокий, проваливалась по колено. Шла минут двадцать. На полпути услышала хруст веток позади. Егор. Следит. Я не обернулась — пусть идёт. Солнце уже садилось, когда я вышла к оврагу.
Квадрат 7-Д. Старая ель — толстая, с облезлой корой.
Я обошла её. Под снегом что-то темнело. Разгребла рукой. Земля. А в земле — кусок ткани.
Я начала копать.
— Лена!
Обернулась. Егор бежал ко мне. Лицо белое.
— Не надо! Прошу!
Но я уже видела. Старая куртка. А под ней — кости.
Я не закричала. Странно, но не закричала. Просто стояла и смотрела.
— Это Виктор Кравцов, — сказала я.
Егор остановился в трёх шагах. Тяжело дышал.
— Да.
— Игорь его убил.
— Да.
— А ты помог закопать.
— Да.
Я воткнула лопату в снег. Повернулась к нему.
— Рассказывай. Всё.
***
Мы сидели в доме. Печка трещала. За окном темнело.
— Десять лет назад, — начал Егор. — Осень. Мы с Игорем охотились. Поставили капканы, ждали.
Он замолчал. Потом продолжил:
— Кравцов два года шантажировал Игоря. Требовал денег. Угрожал рассказать, что Игорь охотится без лицензии и продаёт мясо. Мелочь, но Игорь боялся огласки. Платил. Я говорил — иди в полицию. Он не слушал.
— Что было в тот день?
— Кравцов пришёл в лес. Пьяный, с ружьём. Наткнулся на наш капкан, взбесился. Орал, что убьёт нас обоих. Размахивал ружьём. Игорь испугался. Схватил своё. Выстрелил.
Егор посмотрел мне в глаза.
— Один выстрел. Кравцов упал. Мы подбежали. Он был мёртв.
Я молчала.
— Игорь паниковал, — продолжал Егор. — Я сказал: вызывай полицию, это самооборона. Кравцов угрожал, был вооружён. Тебя оправдают. Но Игорь... он не мог. Говорил, что посадят. Что жизнь кончена. Умолял помочь.
— И ты помог.
— Да. Закопали здесь, под елью. Игорь поклялся молчать.
— А потом?
Егор отвернулся.
— Потом он начал пить. Не мог жить с этим. А я... я пытался его поддержать. Приезжал, разговаривал. Но чем больше я помогал, тем больше он меня ненавидел. Потому что я знал. Потому что видел его настоящего.
— И он обвинил тебя.
— Да. Сказал всем, что я предатель. Что я его подставил. Я не спорил.
— Почему?!
Егор повернулся. На его лице было что-то, чего я раньше не видела. Боль — старая, глубокая.
— Потому что он был мне как брат. Он спас мне жизнь — тогда, с капканом. Я не мог его сдать. Даже когда он врал. Даже когда ненавидел меня.
Я посмотрела на его левую руку. На шрам — белый, неровный, от запястья до локтя.
— Покажи, — сказала я тихо.
Он помедлил. Потом закатал рукав. Шрам был страшный — широкий, бугристый. Следы швов.
— Медвежий капкан, — сказал Егор. — Десять лет назад. Я ставил ловушку, не рассчитал. Захлопнулся на руке. Кость раздробило. Игорь нёс меня на себе три километра до машины. Потом гнал в больницу. Врачи сказали — ещё час, и ампутация.
Он опустил рукав.
— Игорь спас мне руку. А я... я не смог спасти его от самого себя.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом падал снег.
— Он выехал на встречную, — сказала я тихо. — Специально. Не тормозил.
Егор молчал.
— Ты знал?
— Догадывался. Он звонил за месяц до... этого. Просил прощения. Говорил странно. Как будто прощался. Просил присмотреть за тобой.
Я закрыла глаза. Слёзы потекли сами.
Игорь не погиб. Он ушёл. Сам выбрал.
— Почему он не сказал мне? — прошептала я. — Почему так?
— Он не мог. Боялся, что ты возненавидишь его. Но хотел, чтобы ты узнала правду. Поэтому — домик. Три месяца. Он знал, что ты найдёшь.
Я обернулась.
— А если бы я не нашла?
— Я бы рассказал. Когда-нибудь. Когда был бы готов.
— Ты десять лет молчал!
— Ради него, — сказал Егор. — А теперь — ради тебя. Чтобы ты узнала сама. Как он хотел.
***
На следующий день мы пошли в полицию. Егор рассказал всё. Следователь выслушал, записал.
— Срок давности истёк. Но тело эксгумируем, проведём экспертизу.
Через неделю останки Виктора Кравцова подняли. Экспертиза подтвердила: огнестрельное ранение, десять лет назад. Дело закрыли. Игоря уже не было. Егору ничего не грозило — он не стрелял.
Я вернулась в домик. Достала последнюю тетрадь. Открыла последнюю страницу.
«Лена. Если ты это читаешь — ты всё знаешь. Я был трусом. Убил человека — да, мерзкого, но человека. Свалил вину на друга. Десять лет врал тебе. А потом не нашёл сил жить с этим.
Не вини себя. Ты не могла помочь. Никто не мог.
Егор — лучший человек, которого я знал. Он нёс мою вину молча. Береги его. Он заслуживает счастья. И ты тоже.
Прости меня. Или не прощай — имеешь право.
Люблю тебя, сестрёнка. Всегда любил.
Твой брат».
Я закрыла тетрадь.
Простить? Я не знала. Он убил человека — пусть плохого, но человека. Сломал жизнь другу. Врал мне десять лет. А потом выехал на встречную полосу и оставил меня одну.
Но он был моим братом. Единственным. И он любил меня — по-своему, как умел.
Может, этого достаточно. Может, нет.
***
Вечером мы сидели на крыльце. Небо было тёмное, без звёзд. Снег падал медленно, беззвучно.
— Что будешь делать? — спросил Егор.
Я смотрела в темноту.
— Не знаю. Три месяца ещё не прошли.
— Ты можешь уехать. Я никому не скажу.
— А домик?
— Пусть забирают.
Я повернулась к нему. К этому молчаливому человеку, который десять лет нёс чужую вину. Который не предал друга, даже когда тот предал его.
— Почему ты это сделал? — спросила я. — Молчал столько лет. Терпел. Зачем?
Егор долго не отвечал. Потом сказал:
— Потому что иногда любовь — это не слова. Это то, что ты готов нести. Молча. До конца.
Я отвернулась. На глазах снова были слёзы.
— Останься, — сказал он тихо. — Не ради домика. Не ради Игоря. Ради себя.
Я не ответила. Достала из кармана браслет Игоря. Кожаный, с гравировкой. Надела на запястье.
Он был холодным. Не тёплым, как я думала раньше. Просто кожа и металл.
Игорь ушёл. Не оставил тепла — оставил правду. Страшную, некрасивую правду.
Но, может, это и есть любовь. Не сказки. Не закаты. А правда — какой бы она ни была.
— Я подумаю, — сказала я.
Егор кивнул.
Мы сидели молча. Снег падал. Где-то вдалеке выла собака.
Три месяца ещё не прошли. У меня было время решить — прощать или нет. Оставаться или уходить.
Но одно я знала точно: Игорь хотел, чтобы я узнала правду. И я узнала.
Что делать с этой правдой — решать мне.