У меня есть кровать на балконе, чайник и старый плед. Дети говорят: «Мам, ты же знаешь места нет». Но они не знают, что у старых людей память крепче цемента. Я помню, как купила эту квартиру в девяностые, работая на трёх работах. Помню, как мылись в тазике, потому что горячую воду отключали на месяцы. Как делили одну котлету на троих, приговаривая: «Мы не голодные, мам, ты съешь».
Теперь в моей бывшей спальне живёт младший сын с женой. В гостиной, где мы когда-то собирались все вместе по вечерам, установлен гигантский телевизор, перед которым дети проводят выходные. Кухню оккупировала дочь с ноутбуком она «работает удалённо». А мне оставили балкон шесть квадратных метров жизни, застеклённых, но отапливаемых.Но все ровно бывает очень холодно.
Зимой я сплю в трёх кофтах. Летом задыхаюсь от духоты. Но самое страшное не холод и не жара. Самое страшное быть призраком в собственном доме. Я прохожу мимо них и они делают вид, что не замечают. Я начинаю говорить и они перебивают, возвращаясь к своим делам. Мои внуки, которых я нянчила, пока их родители строили карьеру, теперь смотрят на меня с лёгким смущением, как на вышедшую из моды вещь.
Однажды, в особенно морозное ноябрьское утро, я проснулась от боли в суставах. Чайник отказывался включаться видимо, сломался. Я толкнула в балконную дверь, чтобы зайти и налить кипятку. Она оказалось закрытой.Стучала десять минут. Наконец, дочь открыла, не скрывая раздражения:
«Мам, мы спим! Ты же знаешь, что у нас в субботу поспать получается только.»
«Чайник сломался», прошептала я, уже чувствуя себя виноватой.
«Возьми из кухни, но тихо, пожалуйста».
Я прокралась по квартире, как вор. В гостиной храпел сын, перед выключенным телевизором. На кухне было грязно посуда с вечера, крошки на столе. Я налила кипяток из их современного чайника, и вдруг услышала голос невестки:
«Опять она тут шляется? Могла бы и подождать, пока мы проснёмся».
Я замерла, прижав кружку к груди. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из клетки старого тела. В тот момент я поняла: я не просто стала неудобной. Я стала ненужной.
Дни сливались в серую массу. Я начала разговаривать с растениями на балконе геранью, которую вырастила из черенка ещё при муже, и фикусом, пережившим с нами все переезды. Они были моими единственными собеседниками, не считая голосов из телевизора, доносившихся из гостиной.
Всё изменилось в один обычный вторник.
Звонок в дверь. Дети были на работе, внуки в школе. Я лежала на своей балконной кровати и читала старую книгу глаза уже плохо видели, но перечитывала по памяти. Звонок повторился. Я поднялась, накинула халат и пошла открывать.
В дверях стояла Марья Ивановна, соседка сверху. Мы были знакомы лет тридцать, но близко не общались просто здоровались в лифте.
«Светлана Владимировна, можно вас на минуточку?» её голос звучал странно, натянуто.
Я кивнула, пропуская её в прихожую.
Марья Ивановна вошла, огляделась, и её лицо исказилось от какого-то сложного чувства.
«Простите, что беспокою, но... вы здесь живёте?» она посмотрела на мой халат, на тапочки.
«Да, конечно», ответила я, не понимая вопроса.
«На балконе?» её голос дрогнул.
Я не знала, что сказать. Просто стояла, чувствуя, как краска стыда заливает мои щёки.
Марья Ивановна сделала шаг в сторону гостиной, затем посмотрела на закрытые двери спален. Её взгляд вернулся ко мне, и в её глазах я увидела то, чего не видела в глазах собственных детей уже много лет участие.
«Мой сын, начала она тихо, работает в социальной службе. Он говорил мне о таких случаях, но я никогда не думала... Светлана Владимировна, вы же вырастили здесь двоих детей? Вы работали учительницей в сорок второй школе?»
Я кивнула, глаза неожиданно наполнились слезами. Кто-то помнил. Кто-то знал.
«Я не хочу вмешиваться в вашу семью, но... это неправильно», Марья Ивановна говорила твёрдо, но без осуждения. «У меня есть свободная комната. После смерти мужа я живу одна. Переезжайте ко мне. Хотя бы на время».
Я отшатнулась, будто она предложила мне украсть что-то.
«Нет-нет, что вы! Мои дети... Они хорошие. Просто у них свои заботы».
«Заботы?» Марья Ивановна подошла к балконной двери и распахнула её. Холодный воздух ворвался в квартиру. «Они заботятся о том, чтобы у мамы было тёплое место для сна? Чтобы у неё был свой угол, а не балкон? Чтобы она не чувствовала себя лишней в собственном доме?»
В её словах не было злости. Была горечь, похожая на мою собственную.
«Я не могу уйти», прошептала я. «Это мой дом».
«Это был ваш дом, поправила она мягко. А теперь это их дом, где вы гость на балконе».
Она оставила мне свой номер телефона, написанный аккуратным почерком на обрывке газеты. «Позвоните, когда решите. Или если просто захотите поговорить».
После её ухода я вернулась на балкон, но что-то внутри уже изменилось. Слова Марьи Ивановны прозвучали как приговор, который я сама себе давно вынесла, но боялась признать.
Вечером, за ужином (который я, как обычно, приготовила на всех, но ела отдельно на балконе), я собралась с духом.
«Дети, мне нужно поговорить с вами».
Они переглянулись тот взгляд, который я научилась читать за последние годы: «Опять что-то придумала».
«Я думаю... Мне нужно съехать», выпалила я.
Наступила тишина. Потом младший сын отложил вилку.
«Мам, опять драма? Тебе что, мало места на балконе? Мы можем купить тебе более тёплый плед».
«Не в пледе дело, Серёжа. Я чувствую себя... ненужной здесь».
Дочь закатила глаза: «Мам, мы все работаем, у нас свои проблемы. Ты же понимаешь, что современная жизнь это не прогулки в парке».
«Я прожила достаточно, чтобы понимать, что жизнь это не только работа, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, звучал твёрдо. Жизнь это ещё и уважение к тем, кто дал тебе эту жизнь».
Они снова переглянулись. И в этот момент я увидела не своих детей, а трёх взрослых людей, которые давно перестали быть семьёй в том смысле, который я вкладывала в это слово.
«Если хочешь съехать съезжай», бросила невестка, не глядя на меня. «Но квартиру мы не продадим, если ты об этом».
Я смотрела на их лица красивые, ухоженные, успешные. И не могла найти в них ничего от тех детей, которые когда-то ждали меня с работы, чтобы рассказать, как прошёл день. Которые просили почитать на ночь. Которые обещали: «Когда мы вырастем, мы купим тебе большой дом, мама».
«Хорошо, — сказала я тихо. Я съеду».
Переезд занял один день. У меня было мало вещей одежда, несколько книг, фотографии в старой шкатулке, и герань с фикусом. Дети помогали молча, с каменными лицами. Когда я выходила из квартиры в последний раз, младший внук, пятнадцатилетний Костя, неожиданно обнял меня.
«Бабушка, прости их», — прошептал он мне на ухо. И в его глазах я увидела того мальчика, которого нянчила, того, кто приходил ко мне на балкон, когда родители ругались.
«Я не сержусь, ответила я честно. Просто мне грустно».
Комната у Марьи Ивановны оказалась светлой, с окном во двор. Мы поставили мою кровать, стол, герань на подоконник. Первые дни я чувствовала себя гостем, тихо передвигаясь по чужой квартире. Но Марья Ивановна оказалась удивительным человеком бывшей библиотекаршей, вдовой, матерью одного сына, который жил в другом городе.
Мы пили чай по вечерам и разговаривали. О жизни, о книгах, о прошлом. Она показала мне фотографии своего мужа, я своего. Мы плакали и смеялись. Постепенно я начала оживать как растение после долгой засухи.
Однажды, через месяц после моего переезда, в дверь позвонили. На пороге стояла моя дочь, с красными глазами.
«Мам, можно?»
Мы сели на кухне у Марьи Ивановны, которая тактично удалилась в свою комнату.
«У нас проблемы, начала дочь, не поднимая глаз. — Серёжа с Леной разводятся. Из-за денег, из-за квартиры...»
Я молча слушала, как моя взрослая дочь рассказывала о том, как рушится их идеальный мир. О долгах, о взаимных претензиях, о том, что они не могут решить, кому достанется квартира.
«И я подумала... она запнулась, — может, ты вернёшься? Хотя бы на время, чтобы...»
«Чтобы помочь вам решить ваши проблемы?» закончила я за нее.
Она кивнула, и в этот момент я увидела в ней не успешную бизнес-леди, а испуганную девочку, которой нужна мама.
«Нет, сказала я мягко, но твёрдо. Я не вернусь на балкон, дочка».
Она заплакала тихо, по-взрослому, сдерживаясь. Я обняла её, как обнимала в детстве, когда она приходила с разбитой коленкой.
«Вы все мои дети. Я люблю вас. Но моя любовь не значит готовность быть вашим ковриком у двери. Вы выросли. Теперь вы сами отвечаете за свою жизнь. И за своё отношение к тем, кто вас вырастил».
Она ушла, не попросив больше ни о чём. А я осталась сидеть на кухне, глядя на закат за окном. Марья Ивановна вышла, поставила передо мной чашку чая.
«Тяжело?»
«Да, призналась я. Но впервые за долгие годы я чувствую, что поступаю правильно. Не как ненужная мать, а как человек, у которого ещё есть достоинство».
Прошло полгода. Я до сих пор живу у Марьи Ивановны. Мы с ней стали подругами двумя пожилыми женщинами, которые нашли друг в друге то, что недополучили от собственных детей: уважение, внимание, простую человеческую теплоту.
Дети звонят иногда. Реже, чем хотелось бы, но уже без прежнего раздражения. Иногда приходят в гости по одному, без своих семейных проблем. И мы разговариваем. По-настоящему. Возможно, слишком поздно. Возможно, как раз вовремя.
А герань на моём новом подоконнике зацвела ярко-алыми цветами. Как будто говоря: ещё не поздно. Ещё можно цвести, даже в старости. Даже после многих лет жизни на балконе чужого безразличия.