У меня был чемодан, полотенце и тридцать рублей в кармане. Сноха сказала мне иди и вытолкала меня за дверь. Я выбрала скамейку у парка и села в слезах. Но там меня ждал не только дождь.
Чемодан мой старый «дипломат» коричневого цвета, когда-то с братом в ГДР купленный. В нем две смены белья, вязаная кофта, фотография покойного мужа Виктора, паспорт и пенсионное удостоверение. Полотенце банное, голубое, с вышитым лебедем. Тридцать рублей — все, что осталось от прошлой пенсии, остальное ушло на «коммуналку» и еду, которую Раиса покупала с таким видом, будто делала мне одолжение на миллион.
Дождь начался почти сразу, мелкий, осенний, назойливый. Он не лил, а сеялся сквозь желтую листву падающих кленов, превращая все вокруг в сырую акварель. Я прикрыла чемодан полотенцем. Сама сидела, не двигаясь. Куда идти? Сын в командировке, на неделю еще. Друзья… Давно разъехались, а кто и остался уже на том свете. Сестра в другом городе, и звонить ей стыдно. Как скажу? «Лена, выгнала меня Раиса». Сестра всегда говорила, что Раиса змея подколодная, а я отмахивалась: «Ну что ты, она просто с характером, привыкнет».
Не привыкла.
Дождь усиливался. Я уже промокла насквозь, дрожала. Мысли путались, возвращаясь к одному: как же так? Ведь квартира-то… моя. Та самая, трешка в центре, доставшаяся от родителей. Мы с Виктором туда въехали молодыми, сына вырастили. После смерти мужа сын привел Раису. Сначала в гости, потом «Мама, ты же в большой комнате одна скучаешь, давай мы к тебе переедем, тебе же помощь». Помощь… Сначала они заняли гостевую, потом переселились в мою спальню, сославшись на то, что там светлее. Меня «переселили» в бывшую детскую, девять метров. Потом Раиса стала говорить, что мой хлам (фотографии, книги, шкатулки) «собирает пыль». Вывезла половину вещей на дачу, которая потом «случайно» сгорела.
А сегодня утром она просто вошла и сказала: «Все, хватит. Я беременна. Нам нужна эта комната под детскую. Ты понимаешь, что ребенку нужны условия? И вообще, ты тут всю атмосферу портишь. У тебя есть пенсия, сними угол. Не будь эгоисткой».
Я попыталась возражать, говорить про квартиру. Она фыркнула: «Какая разница, чья квартира? Мы семья. А семья должна жить вместе и дружно. Или ты против нашей семьи? Против внука?»
Потом был скандал, крик, слезы в основном мои. Она упаковала мой чемодан, сунула в карман тридцатку «на первое время» и практически вытолкала в подъезд. Дверь захлопнулась с таким финальным звуком, что сердце оборвалось.
На скамейке я сидела, наверное, час. Мимо шли люди, оглядывались, но никто не остановился. Мир стал каким-то безразличным и мокрым. Я уже начала думать о том, чтобы дойти до вокзала, перекантоваться ночь в зале ожидания, а там… А там посмотреть.
Бабуль, вы чего под дождем-то? Совсем промокли.
Надо мной стояла молодая женщина, лет тридцати, в ярко-желтом дождевике. За руку она держала маленькую девочку в таком же желтом плащике, как грибочек. У женщины было открытое, озабоченное лицо.
Ничего, милая, — пробормотала я, пытаясь вытереть лицо мокрым рукавом. Отдохну немного и пойду.
Вы куда идете-то? — Женщина присела рядом на скамейку, не обращая внимания на мокрое сиденье. Девочка внимательно, без детского любопытства, а с какой-то серьезной печалью, смотрела на меня.
Я растерялась. Куда идти? Правды я сказать не могла. Стыдно.
К родным, — соврала я первое, что пришло в голову.
Женщина посмотрела на мой потрепанный чемодан, на мокрое полотенце с лебедем, на мои руки, дрожащие не столько от холода, сколько от унижения.
Как вас зовут?
Евгения Петровна.
Я Марина, а это Аленка, — кивнула она на девочку. Евгения Петровна, вы совсем замерзли. Давайте хоть чаю горячего выпьем. Мы тут через два дома живем.
Я стала отнекиваться, говорить, что неудобно, что не хочу беспокоить. Но Марина была настойчива, почти как Раиса, но в этой настойчивости была не злоба, а тревога.
Не беспокойте, не беспокойте, перебила она меня мягко. Вы мне свою бабушку напоминаете. Она тоже такая же стеснительная была. Пойдемте, а то Аленка простудится стоять тут.
Это был хитрый, но добрый ход. Я посмотрела на девочку, которая действительно ежилась от холода, и сдалась.
Их квартира оказалась небольшой, двухкомнатной, но удивительно уютной. Пахло пирогом и корицей. Везде стояли цветы, на стенах детские рисунки и семейные фото. Из комнаты вышел мужчина, Маринин супруг, Дмитрий. Высокий, спокойный. Увидев меня, он не удивился, лишь бросил вопросительный взгляд жене.
Дим, это Евгения Петровна. Поможем ей обсохнуть, коротко сказала Марина.
И они помогли. Без лишних расспросов. Дмитрий принес мне тапочки и теплый халат. Марина увела меня в ванную, дала полотенце большое, пушистое, не моего голубого лебедя. Аленка принесла свой фен: «Бабушка, вам нужно высушить волосы, а то заболеете».
Я плакала, стоя под душем. Плакала от неожиданной доброты, от контраста с тем, что было утром.
Меня накормили горячим супом и напоили чаем с тем самым пирогом. И только потом, когда я согрелась и немного пришла в себя, Марина осторожно спросила:
Евгения Петровна, вы можете сказать, что случилось? Может, мы сможем помочь?
И я не выдержала. Выложила все. Про квартиру, про сына, про Раису, про чемодан и тридцать рублей. Говорила и снова плакала, а Марина держала мою руку, а Дмитрий хмурил брови, и даже Аленка слушала, притихшая, обняв колени.
Когда я закончила, в комнате повисло молчание.
Так квартира-то ваша? — тихо переспросил Дмитрий.
Моя. Приватизирована на меня еще при муже.
А вы документы? Паспорт, свидетельство?
В чемодане. Все там.
Дмитрий и Марина переглянулись.
Евгения Петровна,твердо сказала Марина. Вы сегодня никуда не идете. Останетесь у нас. У нас есть раскладной диван в зале. А завтра мы сходим к юристу. Моя подруга адвокат.
Я опять начала бормотать про неудобство, но они меня просто не слушали. Марина уже стелила белье на диван, Дмитрий нес чемодан в комнату, а Аленка тащила свою подушку «эта мягче, бабушка».
Так начались мои три дня в семье почти незнакомых людей. Они не просто дали мне приют. Они впустили меня в свою жизнь. Я помогала Марине по хозяйству, мы вместе готовили. Я рассказывала Аленке сказки, которые когда-то читала сыну. Дмитрий советовался со мной о ремонте на кухне, как с опытным человеком. Они называли меня «бабушка Женя», и в этом не было натянутости.
А на четвертый день произошло чудо. Пришла подруга Марины, адвокат Катерина. Изучив мои документы, она успокоила: «Евгения Петровна, вы единоличная собственница. Ваша сноха не имеет никакого права вас выгонять. Это самоуправство, а при вашем возрасте отягчающее обстоятельство. Мы пишем заявление в полицию и готовим иск о выселении».
Слово «выселение» прозвучало как гром. Выселить… их? Из моей квартиры?
Но как? — растерянно спросила я. Сын… Он ведь не знает. Он в командировке.
Узнает, сухо сказала Катерина. И, извините, но если он позволил жене вышвырнуть на улицу собственную мать, то ему тоже надо дать урок.
Полиция отреагировала быстро. Уже на следующий день мы с участковым и Катериной стояли у моей двери. Мой ключ, к счастью, лежал на дне чемодана Раиса просто забыла о нем или посчитала ненужным.
Дверь открыла сама Раиса. Увидев меня, а за мной полицейского, она сначала остолбенела, потом лицо ее исказилось злобой.
Ты?! С ментами притащилась? Перед соседями позорится?
Гражданка,строго сказал участковый.Мы по заявлению Евгении Петровны о незаконном выдворении ее из места проживания. Пройдемте, выясним.
В квартире царил бардак. В моей бывшей комнате уже стояла новая детская кроватка, еще в упаковке. На моем комоде красовались косметика Раисы.
Все было быстрее, чем я думала. Участковый зафиксировал факт, взял объяснения. Раиса визжала, что я сама ушла, что я психованная, что она беременна и ее «достала» свекровь. Но вид официальных бумаг и твердый тон юриста охлаждали ее пыл. Она звонила сыну, моему Андрею, кричала в трубку: «Срочно приезжай, твоя мамаша тут с ментами устроила!»
Андрей примчался через три часа. Он вошел, увидел меня, полицию, и на его лице было не столько недоумение, сколько раздражение.
Мама, что за спектакль? Рая сказала, ты сама уехала к подруге!
Она выгнала меня, Андрюша, — тихо сказала я, и в голосе не дрогнуло.С чемоданом и тридцатью рублями. Я три дня ночевала у чужих людей.
Он посмотрел на Раису, на ее виновато-дерзкое выражение лица, и что-то в нем надломилось. Но не раскаяние. Нет.
Ну и что теперь? — с вызовом спросил он. Нас выгонять будете? Жену беременную? Своего внука?
Тут заговорила Катерина. Говорила она четко, холодно, цитируя статьи. О том, что я могу потребовать их немедленного выселения без предоставления иного жилья. О том, что Раисино поведение попадает под статью «Мошенничество». О том, что суд, учитывая мой возраст и их действия, встанет на мою сторону.
Но мы же семья! — взвыла Раиса.
Семьи так не поступают, сказала я впервые громко и ясно. Я остаюсь в своей квартире. Вы можете собрать вещи и уйти. Сегодня. Я даю вам время до вечера.
Раиса ахнула. Андрей побледнел.
Мама, ты этого не сделаешь!
Уже сделала, ответила я и почувствовала странную, горькую силу. Я прожила здесь всю жизнь. И умру здесь. Но не с вами.
…Они ушли. Собирались, хлопали дверьми, Раиса рыдала и кричала, что я «старая карга». Андрей не посмотрел на меня ни разу. Они уехали к ее родителям.
Квартира опустела. Была тишина, которую я не слышала много лет, с тех пор как они появились. Но тишина эта не была уютной. Она была горькой и просторной.
Я вернулась в свою спальню. Выкинула новый, безвкусный абажур, который повесила Раиса. Достала из шкафа, куда она все запихнула, свою старую скатерть, фотографии. Села на кровать и заплакала. Но не от горя. От опустошения.
Вечером позвонила Марина.
Бабушка Женя, как вы? Все нормально?
Я рассказала. С другой стороны трубки повисла пауза.
А вы одна сейчас?
Да.
Так, сказала Марина решительно.Держитесь. Мы едем.
Через сорок минут они были у меня всей тройкой Марина, Дмитрий и Аленка. Привезли домашних пирожков, чай. Помогли навести порядок, повесили мои шторы. Аленка бегала по большой квартире и восхищалась: «Бабушка Женя, какой у вас дом большой и красивый!»
И когда мы сидели на кухне за чаем, Марина вдруг негромко сказала:
Евгения Петровна, мы с Димой думали… У нас родни в городе нет. Родители далеко. А Аленка вас так полюбила… Если вы не против, мы могли бы… навещать вас? И помогать. А вы бы… не были так одни.
Я посмотрела на них на эту семью, которая подобрала меня на мокрой скамейке, как беспомощного птенца. Которая вступилась за меня, как за родную. В глазах Марины была не жалость, а та самая, настоящая, семейная забота. Та, которой ждешь от своих, но иногда находишь у чужих.
Я буду только рада, — прошептала я. — Только… не называйте меня «бабушкой Женей» для виду. Я хочу быть вашей настоящей бабушкой. Если можно.
Аленка подбежала и обняла меня за шею.
Ты и так наша настоящая, бабушка!
Так у меня появилась новая семья. Не по крови, а по душе. Раиса и Андрей пытались звонить, приходили «поговорить», просили прощения, но что-то во мне сломалось на той скамейке, и уже не склеилось. Я оформила дарственную на квартиру… на Марину и Дмитрия. Они были в шоке, отказывались. Но я настояла.
У моего сына есть своя жизнь, — сказала я им. А вы дали мне новую. Обещайте мне только, что этот дом всегда будет полон такого же тепла, какое вы дали мне.
Они обещали. Квартира теперь полна жизни, детского смеха, запахов готовки. Ко мне приходят в гости «внучка» Аленка и ее родители. А я, Евгения Петровна, сижу иногда на той самой скамейке у парка. Той, с которой для меня все началось. Но теперь я смотрю на нее не со страхом, а с тихой благодарностью. Иногда чужие люди оказываются ближе, чем свои. И семья это не фамилия в паспорте, а свет в окне, который для тебя зажгут, даже если ты всего лишь бабушка с чемоданом, промокшая под осенним дождем.