Телефон звонил уже третий раз за день. Геннадий смотрел на экран. "Мама". Он вздохнул, взял трубку.
— Мама, я на работе, ты меня отвлекаешь, - возразил Гена.
— Геннадий! — голос пронзительный, на грани истерики. — Я больше не могу ждать! Ты обещал познакомить с Ольгой! Где она? Почему её до сих пор нет?
— Мама, я...
— Я хочу ее видеть! Хочу знать, с кем мой сын проводит время! А то вдруг она... она какая-нибудь...
— Мама, — перебил он. — Приходи в воскресенье. Ко мне, в шесть.
Тишина на том конце.
— К тебе домой?
— Да. Ольга придет ко мне, не к тебе.
— Почему не у меня? У меня чище! У меня уютнее!...
— У меня, — повторил он. — Или никак.
Длинная пауза. Потом вздох.
— Ладно. В шесть. Но чтобы всё было... прилично. И она... если она мне не понравится…..
— Она понравится.
Он положил трубку.
***
“Все, пора вставать, хоть и воскресенье, еще надо прибраться и успеть приготовить что нибудь, что маме понравится”, - он потянулся в кровати и сел нашаривая ногой тапки.
Геннадий открыл старинную книгу, перелистнул страницы. Искал... что-то особенное. Что-то, что могло бы... помочь.
Рецептъ: "Царское примиреніе".
Для тѣхъ, чьи сердца ожесточились въ спорахъ, а души устали отъ вражды Блюдо сіе подавалось къ столу Императора Николая Александровича въ дни семейныхъ обѣдовъ, когда требовалось примирить родственниковъ послѣ долгихъ распрей.
Ингредіенты:
Грудинка телячья молодая — два фунта
Мёдъ липовый старый — пять золотниковъ
Вино мальвазія крѣпкое — одинъ штофъ
Корица цейлонская — двѣ палочки
Гвоздика сушёная — семь бутоновъ (ни болѣе, ни менѣе)
Миндаль сладкій — одна горсть
Изюмъ — одна горсть
Соль морская крупная — одна щепоть
Перецъ душистый горошкомъ — пять зеренъ
Способъ приготовленія: Грудинку промыть въ водѣ родниковой, обсушить. Натереть смѣсью соли и перца, оставить на часъ. Въ горшокъ чугунный положить грудинку, залить виномъ. Прибавить мёдъ, корицу, гвоздику. Томить въ печи восемь часовъ на самомъ слабомъ огнѣ. За часъ до готовности прибавить миндаль и изюмъ. Подавать тёплымъ, съ хлѣбомъ, испечённымъ на закваскѣ.
Примѣчаніе: Кто вкуситъ блюдо сіе въ кругу семьи — обрѣтетъ миръ въ душѣ. Горечь обидъ разсѣется, яко мёдъ въ винѣ. Сердца умягчатся, слова станутъ добрее. Но готовить надлежитъ съ сердцемъ чистымъ и желаніемъ мира. Иначе — не подѣйствуетъ.
Геннадий прочитал рецепт три раза. Потом кивнул.
— Попробую.
***
Он готовил весь день. Медленно, тщательно. Каждый шаг — как ритуал. Грудинку нашёл на рынке у фермеров. Вино мальвазию — в винном бутике. Мёд — у пасечника.
Он готовил, и думал о матери. О её истериках, почему она такой стала. О своих страхах. О том, как всегда хотел спрятаться, когда она начинала кричать.
"С чистым сердцем и желанием мира", — вспомнил он примечание.
***
Воскресенье. Шесть вечера. Звонок в дверь.
Геннадий открыл. Мать стояла на пороге в своём лучшем пальто. Лицо напряжённое, готовое к критике.
— Ну, где она? — вошла, оглядываясь.
— На кухне. Помогает.
— Помогает? — мать фыркнула. — Надеюсь, не испортит.
Они прошли на кухню. Ольга стояла у стола, накрывала.
Увидела мать — улыбнулась.
— Здравствуйте. Я Ольга.
Мать посмотрела на неё. Пристально. Критически. Потом кивнула.
— Здравствуйте. Я... мама Гены.
— Геннадия, — поправила Ольга мягко.
— Да, Геннадия. Маргарита Викторовна.
Запах из духовки заполнил кухню. Пряный, манящий, вызывающий слюну.
— Что это пахнет? — спросила мать.
— Ужин, — сказал Геннадий. — Старинный рецепт. Царский.
Они сели за стол. Геннадий поставил горшок в центр. Открыл крышку. Пар поднялся, неся с собой аромат вина, мёда, специй.
Мать принюхалась.
— Пахнет... как в детстве. У бабушки. У неё тоже были старинные рецепты.
Она положила в рот первый кусочек. Закрыла глаза, удовлетворенно кивнула.
И что-то изменилось.
Лицо её расслабилось. Глаза стали мягче. Она посмотрела на Ольгу, улыбнулась.
— Расскажите о себе, Оленька. Чем занимаетесь?
— Я программист. Работаю удалённо.
— Интересно, — сказала мать. — А родители?
— Мама умерла, когда я была маленькой. Папа часто в командировки уезжал, поэтому воспитывала бабушка.
Мать кивнула. В её глазах появилось... понимание.
— Тяжело без матери. Я знаю.
Они разговаривали. Спокойно. Мать спрашивала про работу, про планы. Просто... интересовалась.
Геннадий слушал. И чувствовал... странное спокойствие. Как будто тяжёлый камень свалился с груди. Как будто он наконец-то увидел не истеричную женщину, а... мать ткую, какой она могла бы быть.
После ужина Маргарита Викторовна вызвалась помыть посуду.
– У меня посудомойка, - возразил Геннадий.
— Пойдём, Ольга, — сказала мать. — Покажу тебе альбом. Там Гена маленький... Геннадий, — поправилась она, и уголки губ дрогнули в почти неуловимой улыбке.
Она взяла Ольгу за руку и повела в гостиную.
Ольга кивнула, позволила себя вести.
Геннадий остался на кухне. Стоял у стола, смотрел им вслед и только покачал головой. Он слышал, как мать открывает шкаф в гостиной, пока загружал посудомойку. Слышал её голос — не требовательный, а... рассказывающий.
— Вот он, — говорила она. — Годовалый. Весь в каше. А это... в школу первый раз. Плакал. Говорил, не хочет. А я... я его уговаривала.
Геннадий закрыл глаза. Вспомнил руку матери на своей голове. И её слова: "Ничего, Геночка. Всё будет хорошо."
Он открыл глаза. Она стала... другой. Как будто что-то давно забытое, но важное, наконец-то вернулось на своё место.
А из гостиной доносился смех. Сначала — матери. Потом — Ольги. Лёгкий, как звон хрусталя.
— Боже, — говорила Ольга. — Он и правда в каше весь.
— Ага, — отвечала мать, и в голосе её слышалась гордость.
Геннадий подошёл к дверному проёму. Стоял, смотрел.
Они сидели на диване. Плечом к плечу. Мать листала альбом, показывала фотографии. Ольга смотрела, кивала, иногда задавала вопросы. И мать отвечала. Подробно. С любовью.
— А это... — она перевернула страницу. — Пятнадцать лет. Первый раз сам пирог испёк. Ужасный был, непропеченный. Но я... я съела весь. Потому что он старался.
Ольга посмотрела на фотографию. На юного Геннадия в фартуке, с пирогом в руках.
— Красивый пирог, — сказала она.
— Ужасный, — повторила мать. Но улыбнулась. — Но он... он всегда старался. Даже когда не получалось.
Она подняла глаза. Увидела Геннадия в дверях. Посмотрела на него.
— Спасибо, — прошептала она.
Он кивнул.
И вернулся на кухню к горшку, к остаткам "Царского примирения". Прикоснулся к крышке. Она была ещё тёплой.
"Работает", — подумал он. И улыбнулся снова.
А из гостиной доносились голоса. Уже не про него. Про цветы на подоконнике у матери. Про картину, которую Ольга нарисовала недавно в дизайнерской программе. Про погоду. Про жизнь.
Обычные разговоры. Те, что бывают между людьми, которые... начинают друг друга понимать.
И Геннадий слушал. И не хотел прятаться. Хотел стоять здесь, на кухне, и слушать, как его мать и его... Ольга разговаривают.
Как будто так и должно было быть всегда.
— Спасибо за ужин, — сказала она, когда уходила. Обняла Геннадия. — Приходите ко мне в гости. Когда захотите.
И ушла.
Геннадий и Ольга стояли у окна. Смотрели, как мать идет к остановке по расчищенной тропинке среди белого покрывала зимы.
— Что это было? — спросила Ольга.
— Рецепт для примирения, — сказал Геннадий. — Царский.
— Он... работает.
— Да.
Он посмотрел на свои руки. Которые часто выдавали его напряжение. Сейчас они были спокойны.
— Я... не боюсь, — сказал он. — Не боюсь её. Не боюсь людей.
Ольга взяла его руку прижала к себе
***
На следующий день он пошёл на работу. В лифте встретил соседку с собачкой.
— О, Гена! Геннадий, как дела?
Он посмотрел на неё. И увидел усталые глаза. Одиночество.
— Хорошо, — сказал он. — А у вас?
Соседка замерла. Потом улыбнулась по-настоящему.
— Тоже неплохо. Каштанка сегодня хорошо себя вела.
Они проехали два этажа в тишине. Вышли.
На работе Марк встретил его у входа.
— Эй. Книгу принёс?
Геннадий посмотрел на него. И увидел испуганного человека. Который боится, что без чужих рецептов он — никто.
— Нет, — сказал он спокойно. — Книга — моя.
Он прошёл на кухню. Надел фартук. Включил плиту.
И понял, что готовить сегодня будет с удовольствием. Потому что его талант, это — дар. Которым можно делиться.
А вечером, когда он возвращался домой, посмотрел на окно напротив. На шестом этаже горел свет.