Я стоял в дверном проеме и слушал этот звук. Ззз-ип. Ззз-ип. Молния на дешевом китайском чемодане заедала. Надя дергала её с остервенением, ломая ногти.
На полу валялись её вещи: три кофточки из масс-маркета, фен 'Philips', купленный по акции, и стопка моего терпения. Которое лопнуло.
— Леш, я так больше не могу, — она не кричала. Она шипела, как проколотая шина. — Мне сорок шесть лет. Я не школьница, чтобы прятаться по съемным углам, когда у моего мужика есть своя трешка на Ленинском.
Я молчал. Что тут скажешь? Квартира есть. Пятьдесят четыре квадратных метра, третий этаж, сталинка с высокими потолками. Моя гордость. Моя крепость.
Только вот комендант у этой крепость — моя бывшая жена. Наталья.
Которая вообще-то не совсем бывшая.
Мы развелись в девяносто восьмом. Август, дефолт, все летит в тартарары. На заводе тогда сказали: 'Лешка, хочешь сохранить служебное жилье — мути воду. Или ты одинокий, или выселяем'. Мы с Наташкой сели на кухне, выпили водки — паленой, 'Рояля' тогда уже не было, но нашлась какая-то 'Пшеничная' — и решили. Разводимся. Фиктивно.
— Димке три года, — сказала тогда Наташа, размазывая тушь по щекам. — Ему прописка нужна. Разводись. Потом распишемся.
Потом не наступило.
Мы просто жили. Год за годом. Двадцать четыре года.
Я смотрел, как Надя запихивает в боковой карман зубную щетку. В груди саднило. Я любил Надю? Наверное. С ней было легко. Она смеялась над моими шутками, не пилила за разбросанные носки и пахла чем-то сладким, ванильным. А от Натальи пахло хлоркой и жареным луком. Всегда.
— Ты мужик или кто? — Надя выпрямилась, глядя мне прямо в переносицу. — Выставь её. Она тебе никто. Чужая тетка, которая занимает мою жилплощадь.
— Она там двадцать четыре года... — начал я вяло.
— И что?! — перебила Надя. — А я плачу за съемную хату двадцать тысяч в месяц! Твоя 'бывшая' живет бесплатно, жжет твой свет, льет твою воду. Ты хоть понимаешь, что ты лох, Леша? Просто лох.
Это слово хлестнуло. Лох.
Я вышел на балкон. Закурил. Внизу шумел проспект, мигали вывески. Где-то там, в пяти километрах, в моей квартире, сейчас, наверное, Наталья смотрит сериал. Сидит на диване, поджав ноги в старых шерстяных носках. Ест яблоко.
А я здесь. Плачу за чужие стены.
— Хорошо, — сказал я, вернувшись в комнату. — Я подам в суд.
Надя замерла с косметичкой в руках.
— Правда?
— Правда. Статья 304 ГК РФ. Устранение нарушений права собственника. Выселю.
***
Судья Бурделов оказался мужчиной грузным, с красным лицом и одышкой. Мантия сидела на нем мешковато, как на вешалке. Он листал дело, слюнявя палец, и каждый перелист бумаги звучал в тишине зала как выстрел.
Наталья сидела напротив. В том самом сером пиджаке, который купила пять лет назад на рынке 'Садовод'. Спина прямая, как палка. Руки сцеплены в замок так сильно, что костяшки побелели. Она даже не посмотрела на меня, когда я вошел.
Рядом со мной сидела Надя. Накрашенная, в новой блузке, с хищным блеском в глазах. Она пришла 'поддержать'. А на самом деле — проконтролировать, чтобы я не дал заднюю.
— Истец Карманов Алексей Петрович, — прогудел судья, не поднимая глаз. — Требуете признать утратившей право пользования жилым помещением гражданку Карманову Наталью Ивановну. Выселить без предоставления другого жилья. Так?
— Так, ваша честь, — голос мой дрогнул. Я откашлялся. — Мы в разводе с 1998 года. Брак расторгнут. Она не член моей семьи. Регистрация у неё временная, закончилась месяц назад. Я хочу распоряжаться своей собственностью.
Судья снял очки, протер их краем мантии.
— Ответчик, что скажете?
Наталья встала. Медленно, тяжело.
— Ваша честь, — голос у неё был тихий, надтреснутый. — Да, мы развелись в девяносто восьмом. Но это было на бумаге. Ради квартиры. Мы продолжали жить одной семьей. Я растила сына. Готовила, убирала.
— Это лирика, — поморщился Бурделов. — Факты есть? Документы?
Наталья засуетилась, вытаскивая из полиэтиленового пакета — обычного, из 'Пятерочки' — пачку бумаг.
— Вот. Кредитный договор от 2017 года. Триста сорок тысяч рублей. Потребительский.
— На что брали? — зевнул судья.
— На машину. 'Тойота Королла'. Для мужа... для истца. Он ездит на ней до сих пор.
Судья поднял брови и впервые посмотрел на меня с интересом.
— Истец, машина ваша?
— Моя, — буркнул я. Щеки начали гореть. — Оформлена на меня.
— А платил кто?
— Ну... бюджет был общий.
— Общий бюджет с посторонней женщиной? — хмыкнул Бурделов. — Интересно. Дальше.
Наталья достала еще одну бумагу.
— Ремонт в ванной. 2019 год. Чек на плитку, восемьдесят семь тысяч. Кредит брала я, гасила я. Со своей зарплаты. Я повар в школьной столовой, ваша честь. Зарплата двадцать восемь тысяч. Я три года этот кредит закрывала. Во всем себе отказывала. Сапоги зимние пять лет ношу...
В зале повисла тишина. Надя рядом со мной нервно дернула ногой.
— Это её инициатива! — выкрикнул я. — Я не просил плитку! Меня старая устраивала!
— А 'Тойота' вас тоже старая устраивала? — спросил судья. — Или вы инициативу ответчицы приняли и руль крутите с удовольствием?
Я промолчал. Крыть было нечем.
— Почему вы не съезжаете, гражданка Карманова? — судья перевел взгляд на Наталью.
И тут она сказала то, от чего у меня волосы на затылке зашевелились.
— Потому что мне некуда, ваша честь. И... я боюсь.
— Чего боитесь?
Наталья бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.
— Я боюсь, что если уйду... он совсем пропадет. Но в последнее время я боюсь оставаться. Он стал злой. Смотрит на меня так... Я иногда суп варю и пробую его первой. Думаю — вдруг он туда чего подсыпал? Чтобы квартиру освободить быстрее.
— Что?! — я подскочил. — Ты что несешь, Наташа?! Какое 'подсыпал'?!
— Сядьте! — рявкнул пристав.
Надя схватила меня за руку, её ногти впились мне в кожу.
— Она врет, — зашептала Надя. — Это спектакль. Дави её.
Но судья уже что-то писал. Быстро, размашисто.
— Объявляется перерыв для вынесения решения.
Мы вышли в коридор. Там пахло дешевым средством для мытья пола и пылью. Надя мерила шагами пространство от окна до двери.
— Если он ей поверит про кредиты, мы проиграли, — цедила она. — Надо было сказать, что ты ей деньги наличкой отдавал. Что это аренда была!
— Надь, какая аренда? Она мать моего сына.
— Она пиявка!
Дверь открылась. Нас позвали обратно.
Бурделов читал решение монотонно, бубнил под нос. Я разбирал только отдельные слова: 'руководствуясь статьей...', 'учитывая обстоятельства...', 'не имеет иного жилья...'.
А потом прозвучало главное.
— Суд решил: исковые требования удовлетворить частично. Признать Карманову Наталью Ивановну утратившей право пользования жилым помещением...
Надя взвизгнула от радости, сжала мой локоть.
— ...однако, — голос судьи стал жестче, — принимая во внимание длительное совместное ведение хозяйства, наличие долговых обязательств, понесенных ответчиком в интересах истца, а также отсутствие у ответчика иного жилья и тяжелое материальное положение, суд постановляет: сохранить за Кармановой Н.И. право временного пользования жилым помещением сроком на один год. Отсрочить выселение до 16 декабря 2026 года.
Молоток стукнул по столу.
— Год?! — Надя побледнела. — Целый год?!
— Решение может быть обжаловано, — буркнул судья, собирая папки. — Но я вам не советую, истец. По-человечески скажу: скажите спасибо, что я не признал это фактическими брачными отношениями и не выделил ей долю за ремонт и машину. Свободны.
***
На улице шел мокрый снег. Он лепился к лобовому стеклу моей той самой 'Тойоты', купленной на деньги Натальи. Дворники скрипели, размазывая грязь.
— Год, — повторила Надя. Она сидела на пассажирском сиденье, не пристегнувшись. — Леша, мне сорок шесть. Через год мне будет сорок семь. Ты предлагаешь мне еще год жить в съемной конуре и ждать?
— Надь, ну а что я сделаю? Суд решил.
— Ты мог бы сделать её жизнь невыносимой, — она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах что-то страшное. Холодное. — Поменяй замки. Выставь вещи. Отключи свет. Приведи бомжей ночевать. Сделай так, чтобы она сама сбежала!
Я вспомнил Наталью в суде. Её побелевшие костяшки пальцев. 'Сапоги зимние пять лет ношу'.
— Нет, — сказал я. — Я не буду этого делать.
— Не будешь?
— Нет. Она не враг.
Надя молчала минуту. Потом открыла дверь. Машина стояла на светофоре.
— Тогда ты мне не нужен. Слабак.
Она вышла прямо в слякоть, не оглядываясь. Хлопнула дверью так, что машина качнулась. Зеленый загорелся, сзади засигналили. Я нажал на газ.
***
Домой я вернулся затемно. Ключ в замке повернулся с привычным мягким щелчком.
В коридоре горел свет. На вешалке висел её серый пуховик. Внизу стояли те самые сапоги — стоптанные, с соляными разводами на боках. Я никогда раньше не замечал, какие они старые.
Из кухни пахло.
Господи, как же вкусно пахло. Борщом. Настоящим, на говяжьей косточке, с чесноком и укропом. Этот запах пробивал нос, проникал в желудок, кружил голову. Запах дома.
Я разделся, прошел на кухню.
Наталья стояла у плиты спиной ко мне. Резала хлеб.
— Я слышала, ты пришел, — сказала она, не оборачиваясь. Голос ровный, спокойный. Будто и не было никакого суда три часа назад. — Будешь есть?
— Буду.
Она поставила тарелку на стол. Дымящийся багровый борщ, сметана горкой, кусок черного хлеба.
Я сел. Взял ложку. Руки дрожали.
Наталья села напротив. Просто смотрела, как я ем.
— Ты правда боялась? — спросил я, проглотив первую ложку. — Что я тебя отравлю?
Она помолчала, разглаживая клеенку на столе. Старую клеенку, в мелкий цветочек.
— Не знаю, Леш. Когда ты подал иск... когда привел эту... я тебя не узнавала. Ты стал чужим. А от чужих всего можно ожидать.
— Я не отравлю.
— Знаю. Теперь знаю. Ты ведь не стал спорить про машину.
— Не стал.
— Спасибо.
Мы замолчали. Слышно было только, как тикают часы на стене и как соседи сверху что-то двигают.
— Она ушла? — спросила Наталья тихо.
— Ушла.
— Насовсем?
— Насовсем.
Наталья вздохнула. Встала, подошла к чайнику, нажала кнопку.
— У тебя год есть, — сказал я, глядя в тарелку. — Судья дал год.
— Я знаю. Я слышала.
— За год можно что-то придумать. Ипотеку может... Димка поможет.
— Придумаем, — она повернулась. Глаза у неё были сухие, уставшие. Вокруг глаз — сеточка морщин, которых я раньше не видел. Или не хотел видеть. — Борщ вкусный?
— Очень.
— Ешь. Там еще котлеты есть.
Она налила мне чаю. Поставила кружку — мою любимую, большую, с надписью 'BOSS', которую мне подарили на работе лет десять назад.
— Я тебе постелила в зале, — сказала она. — На диване. Белье чистое.
— А ты?
— А я в спальне. Как обычно. Дверь закрою, мешать не буду.
Она ушла. Тихо прикрыла за собой дверь.
Я остался один на кухне. Пятьдесят четыре квадратных метра на Ленинском проспекте. Моя крепость.
Я доел борщ. Вымыл тарелку. Вытер её насухо полотенцем. Поставил в шкаф.
За окном выла сирена скорой помощи. Город жил своей жизнью.
А я думал о том, что через год ничего не изменится. Ни через год, ни через два.
Потому что ипотеку ей не дадут в сорок шесть лет с зарплатой повара. Потому что Димка сам едва концы с концами сводит с ипотекой и ребенком.
И потому что...
Я подошел к двери спальни. Прислушался. Тишина.
Потом услышал, как скрипнула кровать. Она ворочалась. Не спала.
Я хотел постучать. Сказать что-то. Сказать: 'Прости'. Или: 'Давай начнем сначала'. Или хотя бы: 'Спокойной ночи'.
Я поднял руку. Постоял так секунду.
И опустил.
Не постучал.
Вместо этого я пошел в зал, лег на диван и укрылся пледом. Он пах Наташиным кондиционером для белья. 'Альпийская свежесть'.
Надо будет завтра дать ей денег на новые сапоги. Скажу — премия. Или долг отдали. Возьмет, если соврать грамотно.
Я закрыл глаза. В темноте тикали часы. Отсчитывали этот странный, подаренный судьей год. Год одиночества вдвоем.
Завтра среда. Значит, на ужин будут тефтели. Она всегда по средам делает тефтели.
Я улыбнулся в темноту. Тефтели я люблю.
