Елена Викторовна замерла у окна, сжимая в руке холодную чашку с давно остывшим чаем. На улице, в серой мороси октябрьского вечера, мигали фары припаркованных машин, но ее взгляд был прикован к одной точке — подъезду собственного дома, где только что скрылась фигура ее сына, Артема. Сердце в груди ухало тяжело, с перебоями, отдаваясь глухой болью под лопаткой. Она машинально поправила на плечах старую, пахнущую лавандой и нафталином шаль — подарок покойной мамы.
— Ну вот и все, — прошептала она в тишину кухни, где тикали ходики, отсчитывая секунды ее новой, пугающей реальности.
Еще час назад все было иначе. Или ей только казалось? Конфликт, назревавший месяцами, сегодня прорвался гнойным нарывом, забрызгав ядом все то светлое, что она бережно хранила в памяти последние тридцать лет.
Артем пришел не один. С ним была эта девица, Кристина — с губами, накачанными до блеска, и взглядом, оценивающим обстановку квартиры как товар на полке супермаркета. Елена Викторовна помнила, как сын впервые привел ее полгода назад. Тогда Кристина морщила нос от запаха жареной мойвы, которую Елена Викторовна так старательно готовила к их приходу, и демонстративно пила только воду из своей бутылочки, игнорируя домашний морс.
— Мам, нам надо поговорить, — начал Артем с порога, даже не сняв куртку. Его ботинки, дорогие, кожаные — она знала, сколько они стоят, половину ее пенсии — оставляли грязные следы на натертом до блеска паркете.
— Проходите, чайник горячий, — засуетилась тогда она, пытаясь сгладить напряжение, висевшее в воздухе.
— Не надо чая, — оборвала ее Кристина, проходя в комнату и плюхаясь на диван, не спросив разрешения. — Тема серьезная.
Елена Викторовна опустилась на стул, чувствуя, как холодеют руки.
— Мам, мы с Кристиной решили расширяться, — Артем избегал смотреть ей в глаза, разглядывая узор на советском ковре. — Ты же понимаешь, в съемной квартире ребенка растить нельзя. А у нас... ну, в планах.
— Так это же замечательно, сынок! — всплеснула руками Елена Викторовна, и улыбка, робкая и надеющаяся, тронула ее губы. — Я же говорила, вам ипотеку надо брать, пока проценты...
— Какую ипотеку, Елена Викторовна? — фыркнула Кристина, перебивая. — Вы цены видели? Мы посчитали, нам первый взнос нужен миллиона три, не меньше. А где их взять? У Темы зарплата хоть и хорошая, но мы же живем, ни в чем себе не отказываем. Машина, отдых...
Артем наконец поднял глаза. В них было что-то, от чего у Елены Викторовны пересохло в горле. Решимость? Или жестокость?
— Мам, мы подумали... У тебя трешка. Ты одна. Зачем тебе столько места? Коммуналка растет, пенсия у тебя не резиновая. Давай разменяем. Нам — двушку в новостройке, а тебе — студию где-нибудь в Новой Москве. Или вообще в области, там воздух чище.
Слова падали, как камни. Тяжелые, булыжники. Разменять. Трешку. Эту квартиру, которую они с отцом Артема, царствие ему небесное, получали еще от завода, выбивали, ремонтировали сами, клеили эти обои по ночам, когда Артемка спал в кроватке... Здесь каждый угол помнил его первые шаги, его школьные грамоты, смех мужа.
— Как же... разменять? — пролепетала она. — Это же отцовская... Я думала, внукам останется...
— Вот внукам и останется! — рявкнул Артем, и в голосе его прорезались те самые истеричные нотки, которые она так боялась в детстве. — Нам сейчас жить надо! А ты сидишь тут, как собака на сене! Три комнаты! В одной — склад твоих банок, в другой — пыль вековая! А мы по чужим углам должны мыкаться?
— Я же вам помогаю... С пенсии откладываю... — Елена Викторовна попыталась встать, но ноги не слушались.
— Копейки твои! — Кристина встала, пройдясь по комнате, и брезгливо провела пальцем по серванту. — Елена Викторовна, давайте честно. Вы старая. Вам сложно убирать такую площадь. Мы предлагаем вариант: продаем, покупаем нам нормальное жилье, а вас оформляем в хороший пансионат. Частный. Там уход, врачи, общение. Зачем вам одной куковать?
Пансионат. Дом престарелых.
В ушах зазвенело. Елена Викторовна вспомнила соседку, тетю Валю, которую вот так же 'оформили'. Через полгода похоронили. От тоски сгорела.
— Вон, — тихо сказала Елена Викторовна.
— Что? — не понял Артем.
— Вон отсюда! Оба! — голос ее окреп, налился той силой, с которой она когда-то выхаживала мужа после инсульта, с которой тянула Артема в 90-е, торгуя на рынке китайскими пуховиками. — Чтобы духу вашего здесь не было! Квартиру делить? При живой матери? Пансионат? Да я вас...
Она схватила со стола тяжелую хрустальную вазу — подарок коллектива на 50-летие — и замахнулась.
— Ты что, больная? — взвизгнула Кристина, отскакивая к двери.
— Мать, ты совсем с катушек слетела? — Артем попятился, выставив руки. — Мы же как лучше хотели!
— Вон!!! — закричала она так, что в серванте звякнули рюмки.
Они ушли. Хлопнули дверью так, что посыпалась штукатурка.
И вот теперь она стояла у окна. Одна. В большой, гулкой квартире, которая вдруг стала ей велика, как одежда с чужого плеча.
Но жалости не было. Была пустота и злая, холодная ясность. Она подошла к телефону, набрала номер знакомого юриста — старого друга семьи.
— Алло, Михаил Петрович? Добрый вечер. Простите, что поздно. Мне нужно завещание переписать. Да, срочно. Нет, не на сына. На благотворительный фонд. Да, я уверена. И еще... замки сменить. Завтра же.
Она положила трубку. Взгляд упал на фотографию на стене: маленький Артемка на плечах у отца, оба смеются, щурясь от солнца. Елена Викторовна сняла рамку, провела пальцем по стеклу, стирая несуществующую пыль, и перевернула ее лицом к стене.
Чай совсем остыл. Завтра будет новый день. И в этом дне она никому ничего не будет должна.
