Похороны бабушки Аглаи прошли странно. Не было слез, не было долгих прощаний. Деревенские старухи шептались по углам, косились на гроб и крестили рот, когда думали, что я не вижу. Бабушку в деревне уважали, но боялись. Говорили, что она «знаткая». Лечила грыжи, заговаривала воду, но характер имела тяжелый, властный.
Я, Антон, городской внук, в эти сказки не верил. Я приехал, организовал похороны, отсидел поминки и остался в доме на девять дней — привести дела в порядок и подготовить дом к продаже.
Была середина февраля. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету. Дом выстывал быстро, и я топил печь дважды в день.
На седьмой день мне захотелось сладкого. В магазине в райцентре я был давно, запасы кончились. И я вспомнил про погреб.
Бабушка всегда славилась своими заготовками. Весь подпол был заставлен банками: огурцы, грибы, компоты. Но главным её шедевром было варенье. Малиновое.
Я открыл тяжелую крышку люка, пахнуло сыростью и землей. Спустился по скрипучей лестнице.
В свете фонарика полки выглядели как витрина ювелирного магазина. Банки сверкали рубиновым светом. Я выбрал небольшую пузатую баночку с надписью на крышке: «Антоше. Самое сокровенное». Почерк был её, угловатый, твердый.
Поднялся на кухню. Заварил крепкий чай.
Крышка открылась с тугим хлопком.
Запах ударил в нос сразу. Это пахло не просто малиной. Пахло густым, концентрированным летом, жарой, медом и почему-то... железом. Странный, пряный аромат.
Я зачерпнул ложкой густую, темную массу.
Вкус был божественный. Я никогда не ел ничего подобного. Сладость не приторная, а глубокая, обволакивающая. Ягоды таяли во рту.
Я сам не заметил, как съел половину банки. Меня охватила странная эйфория. Тепло разлилось по жилам, усталость ушла, цвета стали ярче.
— Спасибо, ба, — пробормотал я, зачерпывая снова.
Ложка звякнула обо что-то твердое на дне.
«Косточка? — подумал я. — Или камешек попал?»
Я подцепил ложкой твердый предмет и вытащил его на свет. Облизал сладкую жижу.
И замер.
На ложке лежал не камень. И не косточка абрикоса.
Это была фаланга человеческого пальца.
Мизинец.
Кожа на нем была бледная, сморщенная от варки в сиропе, но ногтевая пластина сохранилась идеально. А под фалангой, на месте сустава, блестело тонкое серебряное колечко с бирюзой.
Я знал это кольцо.
Бабушка носила его не снимая сорок лет. Оно вросло в кожу.
Желудок скрутило спазмом. Меня вырвало прямо на пол.
Я отшвырнул банку. Она разбилась, и рубиновая лужа с темным пальцем посередине растеклась по половицам.
Я бросился к раковине, полоскать рот водой. Пытался смыть этот сладкий, железный привкус.
Но он не уходил.
И тут началось.
Сначала онемели ноги. Ступни стали тяжелыми, неподъемными, как будто на них надели свинцовые ботинки. Я попытался сделать шаг и едва не упал. Ноги шаркали.
Шарк... Шарк...
Точно так же, как ходила она в последние годы.
Потом скрутило руки. Пальцы начало сводить судорогой, они скрючивались, превращаясь в птичью лапу. Артрит. Её артрит, которым я никогда не страдал.
Я посмотрел на свои руки. Кожа на них на глазах становилась сухой, пергаментной, покрывалась пигментными пятнами.
— Что за... — хотел крикнуть я.
Но голос сломался. Вместо моего баритона из горла вырвалось дребезжащее, высокое карканье.
Её голос.
В голове взорвалась картинка. Яркая, как галлюцинация.
Я увидел... землю. Темную, мерзлую землю в разрезе. Я видел сквозь слой глины, сквозь крышку гроба.
Она лежала там, в шести футах под землей. В своем лучшем синем платье. Руки сложены на груди.
На левой руке не хватало мизинца. Срез был старым, аккуратным, зажившим.
И она улыбалась.
Её мертвые губы были растянуты в торжествующей, плотоядной ухмылке. Глаза были открыты и смотрели вверх, сквозь толщу земли, прямо на меня.
Она не ушла.
Она не собиралась уходить.
Она готовила этот сосуд годами. Банка с надписью «Антоше». Это было не угощение. Это был ритуал переноса.
Она знала, что тело износилось. И она решила переселиться. В молодое, сильное тело единственного кровного родственника. Через плоть и кровь, сваренные в сахаре. Палец был якорем. Семенем.
Я съел её плоть. Я принял причастие.
— Моё... — прошептал мой рот её интонацией. — Теперь поживем...
Я почувствовал, как мое сознание, мое «Я», начинает сжиматься, оттесняемое в дальний угол мозга. Меня затапливала чужая память. Чужие желания. Чужая злоба.
Я терял контроль над телом. Моя рука потянулась к разбитой банке на полу. Пальцы — скрюченные, чужие — схватили липкий мизинец.
«Съешь... — приказал голос в голове. — Доешь до конца. Закрепи».
Рука подносила палец к губам.
Я боролся. Я пытался остановить руку, но мышцы не слушались. Это было похоже на сонный паралич, только я не спал.
Нужно вывести это из себя.
Рвота не помогла. Яд уже в крови. Это магия, замешанная на биологии.
«Клин клином вышибают», — всплыла в голове её же поговорка.
Что убивает варенье? Что убивает бактерии, брожение, жизнь в банке?
Соль. Уксус. Кипяток.
Нет. Это всё полумеры.
Я вспомнил, как она боялась осины. У нас за домом росла старая осина, и бабушка никогда к ней не подходила. «Дерево Иуды», — говорила она.
Но до осины я не дойду. Ноги не идут.
Я взглянул на печку. Там, в дровянице, лежали полешки. Я сам их колол.
Среди березовых чурок была одна осиновая. Я помню, как она плохо кололась, вязкая, горькая.
Моя рука была уже у самого рта. Я чувствовал запах сиропа.
Я собрал всю волю, которая осталась. Весь страх, превратив его в ярость.
Я не стал бороться с рукой. Я резко дернул головой вниз, навстречу руке. Но не чтобы съесть.
Я укусил себя за запястье. Со всей силы. До крови, до хруста сухожилий.
Боль пронзила руку. Хватка ослабла. Палец-обрубок упал на пол.
Я получил секунду контроля.
Я рухнул на пол и пополз к печке.
— Стой, паршивец! — визжал мой рот. — Куда?!
Тело билось в конвульсиях. Одна нога пыталась встать, другая ползла. Правая рука хваталась за половицы, левая била меня по лицу.
Я добрался до дровяницы.
Схватил осиновое полено. Оно было холодным, шершавым.
— Не смей! — заорал голос внутри. В груди стало жечь огнем. Сердце колотилось, пропуская удары. Она пыталась остановить сердце.
Я засунул полено в топку. Там еще тлели угли.
Но этого мало. Сжечь полено — долго. Мне нужно взаимодействие прямо сейчас.
Я выхватил из печи раскаленный уголек. Маленький, красный.
И прижал его к осиновому полену. А потом, когда пошел едкий, горький дым...
Я вдохнул его.
Я прижался лицом к дымящейся осине и вдохнул эту горечь полной грудью.
Осиновый дым. Древнее средство против нечисти.
Легкие обожгло. Я закашлялся.
Эффект был мгновенным.
Внутри меня что-то лопнуло. Словно натянутая струна порвалась.
Меня скрутило так, что я думал — переломится позвоночник.
Из горла хлынула черная пена. Не варенье, не желудочный сок. Это была черная, вязкая субстанция, похожая на нефть.
Я блевал и не мог остановиться. Я выплевывал её из себя.
С каждым спазмом чужое присутствие ослабевало. Руки распрямлялись. Ноги обретали чувствительность.
Голос в голове превратился в далекий, затихающий вой:
— Будь ты проклят... Неблагодарный...
Когда из меня вышли последние капли черноты, я лежал на полу, обессиленный, мокрый от пота.
В комнате пахло гарью и малиной.
Я посмотрел на пол. Черная лужа шипела и пузырилась, испаряясь, не оставляя следов.
А вот палец... палец лежал.
Я, шатаясь, встал. Взял кочергу. Подцепил этот проклятый мизинец с кольцом и швырнул его в топку.
Он не сгорел молча.
Из печи раздался тонкий, пронзительный свист, похожий на звук закипающего чайника, который перешел в короткий вскрик.
Кольцо расплавилось.
Я вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но это была самая вкусная боль в моей жизни.
Я подошел к погребу.
Там оставалось еще банок пятьдесят. «Клубника 2000», «Смородина 1999». И еще несколько банок с подписью «Антоше».
Я не стал их открывать.
Я залил погреб керосином, который нашел в сарае. И бросил спичку.
Огонь загудел. Я слышал, как внизу лопаются банки. Бах! Бах! Бах!
Это был салют в честь моего освобождения.
Дом я продал весной. Участок перепахали новые хозяева.
Сладкое я больше не ем. Совсем. Даже сахар в чай не кладу.
Но иногда, когда я заболеваю и у меня поднимается температура, мне снится сон. Я вижу длинный стол, уставленный банками с вареньем. И бабушку, которая ласково манит меня пальцем. Тем самым, которого у неё нет.
Я просыпаюсь и иду на кухню.
Я беру осиновую щепку, которую ношу как амулет на шее, и кладу её под язык. Горечь успокаивает. Горечь — это жизнь. А сладость... сладость — это ловушка.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #деревенскиеистории #страшныерассказы #бабушка