Утро началось с тишины. Не уютной, как в исцелённой библиотеке, а тяжёлой, натянутой, как струна перед обрывом. Я сидела на кухне, пила остывающий кофе и смотрела, как Паша намазывает масло на хлеб. Его движения были механическими, взгляд — прилипшим к тарелке. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня, как на предмет мебели, который внезапно решил говорить.
Дети, к счастью, ещё спали. Эта хрупкая пауза перед бурей.
— Ну что, архитектор реальности, — раздался ехидный шёпот из-под стола. Чернильный Ёж сидел там, пристроившись на моем тапочке. — Как ощущения после вчерашнего семейного психоанализа с пирогом? Твой страж-тюремщик выглядит так, будто ночью его пытали совестью. Неудачно.
Я нахмурилась, но ответила мысленно, привыкая к этой странной форме общения, которая крепла с каждым днём:
—Он не злой. Он испуган.
— Страх — самое питательное топливо для зла, дорогуша. Особенно страх потерять контроль. А теперь смотри-ка на карту. Она нервничает.
Я мысленно вызвала образ карты. Точка «Песочные Часы Спящей Совести» теперь светилась ровным, спокойным серебром. Но от неё, как трещина, тянулась новая линия к месту с названием, от которого в груди стало тепло и тревожно одновременно: «Поле Тлеющих Намерений». Метка от карты на руке начала зудеть.
— Намерений? — уточнила я вслух, невольно.
Паша вздрогнул, поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то острое, настороженное.
— Что?
— Ничего, — быстро сказала я. — Просто… подумала вслух о книге.
Он медленно кивнул, вернулся к своему хлебу. Но я видела, как сжались его пальцы вокруг ножа.
— Я подумал… — он начал, не глядя. — Может, сегодня всем вместе куда-нибудь сходим? В тот новый развлекательный центр на выезде. Там и детям… и нам…будет интнресно.
Его голос звучал плоско, как заученная фраза. Это была ловушка. Яркая, громкая, удобная. Ловушка из обыденности, которая должна была снова заткнуть мне рот, засыпать пеплом только что разгоревшиеся угли.
— Я не могу, Паш, — сказала я мягче, чем ожидала. — У меня дедлайн. Книга. Помнишь?
Он резко откусил хлеб, не ответив. Воздух на кухне сгустился до состояния желе.
— Отлично, — прошипел Ёж. — Первая битва без боя выиграна. Теперь, пока он переваривает поражение, самое время для настоящей работы. Вторая точка зовёт. Берёшь юлу?
Я кивнула, закончила кофе и поднялась.
— Я пойду поработаю в комнате.
Паша не ответил.
В комнате пахло бумагой, пылью и чем-то новым — слабым, едва уловимым запахом озона от лежащей на столе книги-зеркала. Я взяла медную юлу. Она была прохладной, но в глубине чувствовалась та же тёплая, живая вибрация. Моя ось. Моя правда.
Раскручивая её, я думала не о месте, а о чувстве. О том, чего я хочу сейчас, в эту самую секунду. Не абстрактного «счастья» или «успеха». А простого, ясного желания: понять, что дальше.
Портал развернулся, как цветок — лепестки света расходились от юлы, открывая проход в пространство, залитое тусклым, сумеречным светом.
Я шагнула.
***
Воздух встретил меня запахом прелой травы, влажной земли и… жжёной бумаги. Я стояла на краю бескрайнего поля. Но это была не живая зелень. Это было поле пепла. Серое, унылое, с редкими, чахлыми стеблями, похожими на обугленные перья. И на каждом стебле, как плод, висело бледное, мерцающее пламя. Не огонь, а его призрак — сизое, холодное, без тепла и треска. Они колыхались на незримом ветру, и от них шёл тот самый запах — нереализованной идеи, невысказанного чувства, несделанного жеста.
— Поле Тлеющих Намерений, — голос Ёжа прозвучал прямо у уха. Он сидел у меня на плече, не превращаясь в птицу. Здесь, видимо, хватало магии для его обычной формы. — Здесь лежат все «хотелось бы», «надо бы» и «когда-нибудь», которые так и не стали «сделано». Смотри, какое богатство.
Он ткнул носом в сторону ближайшего «плода». Внутри бледного пламени клубился образ: женщина протягивает букет цветов, но её рука замирает в полуметре от другого человека. Намерение есть. Движения нет.
— Грустно, — прошептала я.
— Смертельно скучно, — поправил Ёж. — Но наше дело не грустить, а искать. Второй предмет должен быть здесь. Что-то связанное с настоящим. И, судя по всему, он охраняется.
— Кем?
— Тобой же, естественно. Вернее, твоей любимой частью — сомнением в собственном таланте. Приготовься к воссоединению со старым знакомым. Он любит драматичные входы.
Как по команде, в нескольких шагах от нас пепельная земля вздулась бугром. Из него медленно, с хлюпающим звуком, вылезло… оно.
Я замерла. Это был Грибар. Точнее, то, что я когда-то в юности, в самой первой, наивной сказке, назвала Грибаром. Существо, похожее на неуклюжий гибрид гриба и барсука, слепленное из полупрозрачной, подёрнутой рябью чернильной массы. Его огромные, грустные глаза цвета запёкшейся крови смотрели прямо на меня. И оно начало говорить. Моим голосом.
— «Она сидела и смотрела на пустой экран, снова», — булькнуло существо, и из его рта, словно пузыри, стали вылетать знакомые слова. — «Ещё одна посредственность, которая возомнила себя писателем. Тридцать семь начал. Ни одного конца. Паша прав — это детские сказки. Настоящие писатели не ждут волшебных ёжиков. У них есть дисциплина. Талант. А у тебя…»
Каждый «пузырь-слово», долетая до меня, обжигал кожу ледяным стыдом. Это был мой внутренний критик, мой самый ядовитый страх, вывернутый наружу и принявший облик того самого нелепого существа из моего детского черновика.
— «…у тебя только выгорание, три чашки кофе в день и муж, который не выносит твоего нытья», — продолжало изливаться существо, подбираясь ближе. Его форма колыхалась, отражая моё собственное смятение. — «Зачем всё это? Вернись на кухню. Вари суп. Будь нормальной. Твоя книга никому не нужна. Даже та, другая, про Кики… это просто побег. Побег от того, что ты ничего не значишь».
Боль была острой, физической. Я отступила на шаг. Ёж на моём плече молчал, но я чувствовала, как напряглись его иглы.
— Что… что мне делать? — прошептала я, больше себе.
— Послушать, — неожиданно тихо сказал Ёж. — Это же твои мысли. Самые тёмные, да. Но твои. Ты можешь их просто… признать.
Признать. Не убежать. Не сжечь. Признать.
Я сделала глубокий вдох, пахнущий пеплом и тоской, и шагнула навстречу Грибару.
— Да, — сказала я твёрдо, глядя в его грустные чернильные глаза. — Иногда я так думаю. Думаю, что я бездарность. Что я обманываю себя. Что всё это — глупая игра в волшебство, потому что мне не хватает смелости признать свою заурядность.
Грибар замер, его словесные пузыри застыли в воздухе.
— Но это не вся правда, — продолжила я, и голос перестал дрожать. — Правда и в том, что я люблю слова. Люблю, как они складываются в истории. Даже неудачные. Даже брошенные. Люблю этот запах старой бумаги и чернил. Люблю тот миг, когда в голове щёлкает, и всё вдруг становится на свои места. Я могу быть посредственностью. Но я — пишущая посредственность. И это уже что-то. Это мой выбор. Мой способ быть живой. И ты… — я протянула руку, не касаясь его, — ты часть этого. Ты заставляешь меня делать лучше. Бороться. Искать. Так что… спасибо тебе. За то, что возвращаешься. Но теперь — хватит.
Я не произнесла заклинания. Я просто выдохнула всё, что накопилось. И случилось чудо. Не яркая вспышка, а тихое преображение. Грибар дрогнул. Его угрожающая, расплывчатая форма стала чётче, обрела более твёрдые, почти милые очертания. Глаза потеплели, стали просто тёмными, а не кровавыми. Он жалобно хлюпнул и… неуклюже плюхнулся мне на ноги, уткнувшись мокрой мордой в тапок.
— М-р-р-р-уу? — пробормотал он сквозь чернила.
Я рассмеялась. Сквозь слёзы. Страх, принятый и признанный, превратился в нелепого, безобидного спутника.
— Поздравляю, — сказал Ёж, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Ты только что приручила своего внутреннего тролля самым мощным оружием — честностью. Теперь, я полагаю, он покажет нам, где тут спрятано что-то полезное.
Грибар (теперь уже с большой буквы, как личное имя) похлюпал, развернулся и поплёлся вглубь поля, оставляя за собой след из блестящих чернильных капель. Мы последовали за ним.
Он привёл нас к месту, где пепел был особенно густ, а тлеющие огоньки висели чаще. В центре небольшой впадины лежал предмет. Не ключ, не книга. Небольшой, неровный осколок цветного стекла, будто от старого витража. Он был тёплым на ощупь, и в его глубине, словно в калейдоскопе, переливались отсветы — не просто цвета, а крошечные, живые сцены.
Я подняла его. «Осколок Утреннего Окна». Когда я пристально вгляделась, стекло стало как линза. Я увидела не своё отражение. Я увидела желания, не замутнённые страхом «не могу» или «не достойна»:
- Себя, сидящую за столом не с пустым взглядом, а с горящими глазами, пальцы быстро бегут по клавиатуре.
- Себя, разговаривающую с Артёмом в кофейне — не как испуганная девочка, а как равная, увлечённая общим делом.
- Себя, смеющуюся с Настей и Лизой — по-настоящему, без фоновой усталости и мысли «скорее бы они уснули».
- И ещё одно… себя, стоящую на пороге неизвестного, но светлого дома, с чемоданом в руке и без тяжести на сердце. Одиночество? Нет. Свобода.
Это не были фантазии о несбыточном. Это были простые, ясные картины возможного настоящего. Если хватит смелости выбрать их.
— Предмет, связанный с настоящим, — кивнул Ёж, глядя на осколок. — Не мечта, а карта. Карта того, чего ты хочешь сейчас. Береги. Он теперь будет показывать путь, когда собьёшься. А теперь, раз уж мы тут, давай глянем, как там твоя героиня справляется со своими страхами. Держись.
Он коснулся моего виска обломанным крылышком. Поле поплыло, сменившись…
***
…тёмным, липким пространством, полным шепота и скрипа. Кики стояла, прижавшись спиной к Артёму. Вокруг них, в тумане детского кошмара, шевелились тени с слишком длинными руками.
— Левая! — крикнул Артём, и Кики, не раздумывая, рванулась влево, избегая когтистой лапы, вынырнувшей из темноты.
Они были в кошмаре восьмилетнего мальчика. Монстр под кроватью здесь был реальным, огромным и очень голодным.
— Якорь! — сказала Кики, вспомнив уроки книги. — Ему нужен якорь в реальности! Что у него под подушкой?
— Фонарик-динозавр, — моментально ответил Артём, его сознание, как сканер, прочёсывало слои сна. — Жёлтый. С треснувшим стеклом.
Кики закрыла глаза, представила этот фонарик. Его вес, шершавую пластмассу, слабый луч. И крикнула в темноту: «Твой динозавр светит ярче! Он тебя защищает!»
В тумане вспыхнула жёлтая точка. Монстр зашипел и отступил.
Они работали как единый механизм. Без слов, доверяя инстинктам друг друга. И в какой-то момент, отбивая очередную тень, их руки встретились. Пальцы сплелись. На мгновение.
Кики почувствовала, как по её спине пробежал разряд — не страха, а чего-то острого, живого, запретного. Она вспомнила библиотеку. Слова «объект «Кики». Вербуем или изолируем». Но здесь, в пекле детского страха, он был просто Артёмом. Человеком, который сражался рядом. Которому она доверила спину.
Монстр, лишённый силы страха мальчика, рассыпался в пыль. Кошмар начал таять, наполняясь светом утреннего солнца из окна спальни.
Они стояли посреди развеивающегося сна, всё ещё держась за руки. Артём повернулся к ней. Он был бледен, на лбу блестел пот, но глаза улыбались.
— Получилось.
— Получилось, — кивнула Кики, не отпуская его руку. Доверие, рождённое в бою, оказалось сильнее подозрений. Сильнее страха.
Он посмотрел на их сплетённые пальцы, потом — ей в глаза. В его взгляде было что-то настолько открытое, настолько настоящее, что у Кики перехватило дыхание.
— Знаешь, — тихо сказал он. — Иногда самые сложные лабиринты — внутри нас. Спасибо, что была рядом.
Она не нашла, что ответить. Просто сжала его руку в ответ. И в этом молчании было больше слов, чем во всех их разговорах о нейронных связях.
Мир снова перелистнулся.
***
Я дёрнулась, сидя уже на полу своей комнаты. В ладони, сжатой в кулак, что-то жгло. Я разжала пальцы. Там лежал Осколок Утреннего Окна, всё ещё тёплый. А рядом, уткнувшись мокрым носом в мою ногу, мирно посапывал Грибар, свернувшись в чернильный комочек.
— Ну, вот и полный комплект: писательница, ёж-консультант и домашний чернильный тролль, — раздался голос с книжной полки. Ёж лежал там, растянувшись, как кот. — Эмоциональные качели на сегодня исчерпаны. Как ощущения?
Я потрогала осколок. Он пульсировал тихим, ровным теплом.
— Ощущение… что я на правильном пути. Даже если он страшный.
— Самые интересные пути всегда страшные, — философски заметил Ёж. — А теперь, судя по запаху жареной картошки и приглушённому рёву машинок с телефона, твой страж-тюремщик пребывает в стадии «заедания стресса цифровым шумом». Идеальное время для консолидации успехов.
Из-за двери действительно доносился запах еды и звук какой-то гонки из планшета. Дети, наверное, уже смотрели мультики.
Я поднялась, положила осколок в маленькую бархатную шкатулку (бывшую когда-то бабушкиной шкатулкой для пуговиц) и поставила её рядом с медным ключом. Два предмета из трёх. Прошлое и настоящее. Оставалось будущее.
Грибар на полу хлюпнул во сне. На пороге появился Барсик. Кот долго и пристально смотрел на новое чернильное существо, потом фыркнул, лег рядом и начал вылизывать свою лапу, бросая на Грибара косые, полные глубокого презрения взгляды. Ёж с полки фыркнул в ответ.
Я села за стол, открыла книгу-зеркало Артёма. Положила ладонь на чистую страницу. Светящийся шрам на запястье отозвался лёгким жжением. На бумаге, под моей ладонью, стали проявляться не мои прошлые записи, а новые, чужие слова. Чёткие, аккуратные, написанные тёмно-синими чернилами:
«Наблюдение: объект демонстрирует стрессоустойчивость. Метод прямого противостояния со страхом дал положительный результат. Второй артефакт активирован и принят. Эмоциональная связь с проекцией «Артём» углубляется, несмотря на внутренний конфликт. Это интересно. Это меняет уравнение. Требуется пересмотр стратегии. Возможно, изоляция — не оптимальный путь. Возможно… вербовка всё же предпочтительнее. Но для этого нужно больше данных. Нужно увидеть, как она справится с третьим ключом. С ключом от будущего. Которое, как известно, начинается сегодня.»
Я отдернула руку, будто обожглась. Это писал он. Артём. Или Орден. Книга была не просто зеркалом. Она была связным. Дневником наблюдений за мной.
Сердце забилось чаще. Не только от страха. От азарта. Игра становилась серьёзнее. И я была уже не просто пешкой. Я была игроком. Со своими ключами, своими союзниками (колючими и чернильными) и своей правдой, которая становилась всё острее.
Я посмотрела на окно, где в верхнем углу красовался вставленный когда-то бабушкой кусочек синего витража. Утренний свет окрашивал его в густой, сочный цвет. Цвет моря, неба и… свободы.
— Так, — тихо сказала я, глядя на строки в книге. — Значит, вы наблюдаете? Отлично. Посмотрим, что вы запишете завтра.