Симона ла Бон де Бовуар опускала глаза, когда ее спрашивали об этом. Она могла часами рассуждать о свободе, о правах женщин, о новой морали, но стоило кому-то произнести имя Жака-Лорана Боста – и лицо ее каменело. «Я сделала то, что должна была сделать», – говорила она. Миллионы женщин по всему миру восхищались ее смелостью и независимостью. Но история с Бостом... Эту историю осуждали даже самые ярые поклонницы французской писательницы.
Жак-Лоран Бост был красив той особенной красотой, которая не бросается в глаза сразу. Высокий, с темными глазами и неожиданно мягкой улыбкой. Когда Симона увидела его впервые в Руане в тридцать шестом году, ему едва исполнилось двадцать. Она была на десять лет старше, уже известной, уже сложившейся. Преподавала философию, жила с Сартром в их странном союзе без брака и обязательств.
Бост учился у нее. Приходил на лекции, слушал, раскрыв рот, задавал вопросы. После занятий они разговаривали в кафе – о Хайдеггере, о Кьеркегоре, о том, что такое подлинное существование. Симона замечала, как он смотрит на нее. Не так, как смотрят студенты на преподавателя. Иначе.
«Он был так молод, так полон жизни, – писала она много лет спустя, – что рядом с ним я сама чувствовала себя моложе». Они стали любовниками весной тридцать седьмого. Сартр знал, одобрял – в их философии не было места ревности и собственничеству. Бост вошел в их круг, стал своим. Пил с ними абсент в «Двух магó», спорил о литературе, писал рассказы. Талантливый мальчик с горящими глазами.
А потом грянула война.
Боста призвали в сорок первом. Уходил он из Парижа в июне, когда каштаны уже отцвели, а по бульварам маршировали немцы в сером. Симона проводила его на вокзале. Он целовал ее руки, обещал писать каждый день, говорил, что война скоро кончится. Она кивала, не веря ни единому слову.
Письма приходили долго. Сначала каждую неделю, потом реже. Он писал о товарищах, о бесконечных маршах, о том, как мечтает вернуться в Париж. Симона отвечала длинными посланиями – рассказывала, что читает, над чем работает, как тяжело жить в оккупированном городе. Передавала привет от Сартра. Писала, что любит его.
Последнее письмо от Боста пришло в январе сорок второго года. Короткое, торопливое. Их часть перебрасывали куда-то на восток. Он обещал написать, как только появится возможность. Больше писем не было.
Два месяца Симона жила как в тумане. Ходила на работу, встречалась с друзьями, писала статьи – и все время ждала. Каждый стук в дверь заставлял ее вздрагивать. Может быть, телеграмма? Может быть, он ранен и лежит где-то в госпитале? Или... Она гнала от себя эти мысли.
В марте пришла Ольга Козакевич. Бледная, с красными глазами. Ольга была младшей подругой Симоны, тоже любовницей Боста – в их кругу такие вещи случались. Она принесла письмо от медсестры полевого госпиталя. Женщина писала, что Жак-Лоран жив, но тяжело ранен. Осколок снаряда повредил позвоночник. Врачи говорят, что ноги больше не будут ходить. Никогда.
Симона читала и перечитывала эти строки. Ноги не будут ходить. Никогда. Двадцатишестилетний мужчина, который еще вчера бегал по лестницам, танцевал, путешествовал – прикован к постели. Она пыталась представить это и не могла.
Боста перевели в госпиталь в Лионе. Туда можно было добраться, хоть и с трудом – оккупационные власти не любили выдавать пропуска. Симона поехала в мае. Везла передачу: табак, шоколад, книги. В поезде всю дорогу думала, что скажет ему. Как посмотрит в глаза. Как сделает вид, что ничего не изменилось.
Госпиталь помещался в старом монастыре. Длинные коридоры пахли карболкой и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным. Медсестра провела ее в палату на втором этаже. Восемь коек, на одной из них лежал Бост.
Он страшно похудел. Лицо осунулось, под глазами темные круги. Но когда он увидел Симону, улыбнулся – той самой мягкой улыбкой, от которой она когда-то теряла голову.
«Кастор!» – так он всегда называл ее, это было их с Сартром прозвище для нее. Бобр. Симона бросилась к нему, целовала лицо, руки, плакала. Он гладил ее по волосам и повторял: «Все хорошо, я здесь, все хорошо».
Она приезжала каждый месяц. Привозила еду, сигареты, новости из Парижа. Сидела у его кровати часами, читала вслух, рассказывала о друзьях. Он лежал, неподвижный от пояса вниз, и слушал. Иногда спрашивал, не утомляет ли его состояние ее. Симона отвечала, что нет, конечно нет, что она будет приезжать всегда.
Осенью сорок второго его выписали. Инвалидную коляску достать было невозможно – в военное время такие вещи считались роскошью. Боста увезли к матери в маленький городок под Лионом. Старый дом, тесная комната на первом этаже. Он мог передвигаться только на руках, подтягиваясь к стулу, к окну. Мать ухаживала за ним как могла – мыла, кормила, выносила судно. Ему было двадцать семь.
Симона приехала на Рождество. Привезла подарки, провела три дня. Они говорили о будущем – мать Боста тактично уходила на кухню. Он спрашивал, не хочет ли Симона детей. Она отвечала уклончиво. Спрашивал, будет ли она по-прежнему его любить. Она клялась, что будет.
Но что-то изменилось. Она сама не могла понять что. Когда смотрела на него – на худые руки, на бессильные ноги под пледом, на это страшное судно в углу – внутри все сжималось. Ей было его жалко. Невыносимо жалко. Но любовь... Куда делась любовь?
Она винила себя. Говорила, что она чудовище, что настоящая любовь не зависит от обстоятельств. Пыталась заставить себя чувствовать то, что чувствовала раньше. Не получалось.
В Париж вернулась в начале января. Сартр встретил ее в их любимом кафе. Она выпила три бокала вина подряд и заплакала. Рассказала все – что не может больше, что задыхается от жалости, что когда думает о Босте, видит не любовника, а калеку. Сартр слушал молча. Потом сказал: «Ты свободный человек, Симона. Ты никому ничего не должна».
«Но он калека из-за войны! – почти кричала она. – Он защищал родину, а я... я бросаю его, потому что он больше не может ходить!»
«Ты не бросаешь, – возразил Сартр. – Ты перестала его любить. Это разные вещи».
Следующий приезд к Босту она отложила. Написала письмо, сославшись на работу. Потом еще одно. Потом еще. Писала реже, короче. Он спрашивал в своих письмах, все ли в порядке. Она отвечала, что да, просто много дел.
Весной сорок третьего Симона встретила Клода Ланцмана. Молодой журналист, участник Сопротивления. Красивый, дерзкий, полный энергии. Они стали любовниками после третьей встречи. Симона чувствовала себя виноватой и одновременно живой – впервые за последний год по-настоящему живой.
Босту она не написала ничего. Продолжала присылать деньги – сколько могла. Но приезжать перестала. Ольга Козакевич ездила вместо нее. Возвращалась и рассказывала: Бост учится заново писать, работает над романом, спрашивает о Симоне. Каждый такой рассказ был как удар ножом.
Летом сорок четвертого, когда Париж освободили, Бост написал, что хочет вернуться. Врачи разрешили переезд. Он мечтал снова жить в городе, видеть друзей, работать. Просил Симону помочь найти жилье на первом этаже – чтобы можно было обойтись без лестниц.
Она получила это письмо и три дня не могла заставить себя ответить. Потом написала короткую записку. Что жилье искать трудно, что все разрушено, что, может быть, ему лучше пока остаться у матери. Что она очень занята новой книгой. Что...
Что она не любит его больше. Этого она не написала.
Правда открылась случайно. Зимой сорок пятого Ольга встретила Симону с Ланцманом в театре. Они сидели в ложе, держались за руки. Ольга прибежала к Босту на следующий день и, рыдая, рассказала все.
Он не поверил. Написал Симоне длинное письмо. Умолял объяснить, что происходит. Говорил, что Ольга ошиблась, что не может быть, чтобы Симона, его Кастор, его любимая, бросила его из-за того, что он... из-за того, что ноги...
Симона ответила через неделю. Коротко и жестко. Писала, что они оба свободные люди. Что у нее новые отношения. Что она всегда будет помнить то, что было между ними, но прошлое нельзя вернуть. Что желает ему счастья.
Бост не ответил на это письмо. И на следующие тоже не ответил.
Годы шли. Симона де Бовуар издала «Второй пол» – книгу, которая перевернула представления о женской судьбе. Она писала о свободе, о праве женщины распоряжаться собой, о том, что никакие обстоятельства не должны превращать человека в раба обязательств. Ее читали миллионы. Называли освободительницей, феминисткой, революционеркой.
Но когда в интервью кто-то упоминал Жака-Лорана Боста, она бледнела. Говорила сквозь зубы: «Я поступила так, как считала нужным. Я не обязана была приносить себя в жертву».
Журналисты копались в ее прошлом. Выяснили историю с Бостом. Написали статьи – гневные, обличительные. «Как можно бросить героя войны?» «Какая свобода важнее человеческого сострадания?» «Она проповедует мораль, но сама безнравственна!»
Симона читала это и молчала. Один раз, в пятьдесят восьмом, на литературном вечере пьяная женщина выкрикнула ей в лицо: «Вы бросили парализованного! Как вы можете учить нас жизни?» Симона развернулась и ушла, ни слова не сказав.
Бост вернулся в Париж только в сорок седьмом. Поселился в маленькой квартирке на Монпарнасе. Действительно дописал роман – его издали в сорок девятом. Критики хвалили. Он продолжал писать, работал в журналистике. Передвигался на инвалидной коляске, которую ему наконец достали. Женился в пятьдесят третьем на медсестре из того самого госпиталя, где лежал после ранения. Она приехала за ним в Лион и осталась рядом навсегда.
С Симоной они встретились случайно в шестьдесят втором. На презентации книги общего знакомого. Она вошла в зал и увидела его в кресле у стены. Сердце ухнуло вниз. Он был седым, располневшим, но глаза остались прежними.
Подошла, поздоровалась. Он кивнул вежливо, холодно. Спросила, как дела. Ответил, что хорошо. Представил жену – полную женщину с добрым лицом. Та улыбнулась Симоне приветливо, ничего не зная.
«Жак-Лоран, я...» – начала Симона.
«Все давно прошло, мадам де Бовуар, – перебил он. – Вы были правы. Каждый выбирает свою свободу».
Больше они не разговаривали.
Симона умерла в восемьдесят шестом. Похоронили ее рядом с Сартром. Тысячи людей пришли проститься. Говорили о ее книгах, о ее вкладе в философию, о том, как она изменила мир. Жак-Лоран Бост не пришел. Когда его спросили почему, сказал: «Я провожал ее однажды. На вокзале. В сорок первом. Больше мне прощаться не нужно».
История эта всплывала снова и снова. Феминистки спорили: права ли была Симона? Имела ли она право уйти? Или любовь обязывает оставаться, несмотря ни на что? Одни говорили, что свобода превыше всего. Другие называли ее предательницей.
Сама Симона за всю жизнь так и не дала однозначного ответа. В мемуарах написала коротко: «Я сделала выбор. Он был труден. Но я не могу сказать, что жалею». А в личном дневнике, который нашли после ее смерти, была запись от января сорок третьего года: «Я чудовище. Я не могу любить калеку. Господи, какое же я чудовище».
Миллионы осуждали. Миллионы оправдывали. Но никто, кроме нее самой, не знал, каково это – смотреть в глаза человеку, которого любила, и понимать, что любовь умерла вместе с его способностью ходить. И жить с этим знанием до конца своих дней.