Пять лет назад, девятого октября, я встала в шесть утра. Не потому что нужно было на работу, а потому что у моей свекрови, Людмилы Викторовны, был юбилей — пятьдесят лет. И я, Алина, невестка, должна была показать себя с лучшей стороны.
На кухне пахло майонезом и вареной колбасой. Я готовила «Оливье», ее любимый. Резала кубиками так старательно, будто от этого зависела моя судьба в их семье. А может, так оно и было. Каждый ровный квадратик картошки был моим молчаливым криком: «Примите меня! Я своя!»
Накануне я потратила половину зарплаты бухгалтера на блузку. Не просто блузку, а шелковую, цвета шампанского. Максим, мой муж, увидев чек, поморщился:
—Зачем такие траты? Маме это не важно.
—Мне важно, — упрямо ответила я, гладя ладонью прохладную ткань. — Я хочу выглядеть… достойно твоей семьи.
Он фыркнул и уткнулся в телефон. Его семья — это мать-директор, брат-завхоз в ее фирме и его жена Оксана, дочь какого-то начальника. А я — Алина из семьи учительницы и слесаря. Для Людмилы Викторовны я была не более чем фоном, серой мышкой, которую ее сын по неосторожности привел в дом.
В десять утра блузка была на мне. «Оливье» переложен в хрустальную салатницу, подаренную мне же свекровью на прошлый Новый год. Я даже накрасилась. В зеркале смотрелась незнакомая женщина — нарядная, с легким нервным блеском в глазах. Может быть, сегодня всё изменится? Может, она увидит меня и поймет, что я не дырка на диване, а часть семьи?
В десять тридцать зазвонил телефон. На экране горело: «Свекровь». Сердце екнуло — наверное, зовет помочь накрывать на стол.
Я приняла вызов.
—Алло, Людмила Викторовна, доброе утро! Мы уже почти готовы, выезжаем…
—Алина, доброе, — ее голос был ровным, холодным, как столешница из искусственного мрамора. — Слушай, я звоню, чтобы ты не торопилась.
В трубке послышался отдаленный смех, звон бокалов.
—У нас тут уже всё кипит, гости собрались. Очень важные люди, партнеры, понимаешь? Самые влиятельные лица в городе.
Я молчала, не понимая.
—И, знаешь, я тут подумала, — продолжала она без единой нотки смущения. — Тебе будет, честно говоря, не очень комфортно. Темы разговоров, уровень… Ты же не в курсе наших дел. Будешь сидеть, как чужая. И нам будет неловко за тебя, и ты сама будешь мучиться.
Каждое слово было как удар тупым ножом. Я смотрела на свое отражение в темном экране телевизора. На шелковую блузку цвета шампанского.
—Так что ты не обижайся, пожалуйста, — голос стал сладковато-убедительным. — Отдохни дома. А салатик твой… Максим потом, если захочет, заберет. Он тут, он сейчас подойдет.
Я не смогла вымолвить ни слова. Только слышала, как она, прикрыв трубку, кричит: «Максим! Иди поговори с женой!»
Через мгновение в трубке послышалось тяжелое дыхание мужа.
—Аля? Ты меня слышишь?
—Слышу, — мой голос прозвучал как чужой.
—Ну, ты поняла маму? Там действительно народ серьезный. Банкиры, чиновники… Нам ссориться с ней нельзя, у нее бизнес. Ты же умница, потерпи. Я вечером приеду.
Во мне всё закипело.
—Ты… ты согласен с этим? Меня не пускают на юбилей твоей матери? Я — твоя жена!
—Аля, не истери! — его шепот стал резким. — Какая разница, посидишь здесь или там? Делаешь проблему из ничего. Ладно, меня зовут. Не грузи.
Щелчок. Гудки.
Я медленно опустила телефон.Оглянулась. На столе стоял хрустальный салатник с «Оливье», таким идеальным, таким ненужным. Я подошла к окну. На улице был хмурый октябрьский день. Листья кружились в грязных лужах.
Я просидела так, наверное, час. Потом встала, подошла к столу, взяла салатник. Поднесла его к мусорному ведру. И опрокинула. Ком белого салата с горошком и колбасой с глухим стуком упал на использованные чайные пакетики и очистки.
Затем я вернулась в спальню, долго смотрела на себя в зеркало. На женщину в дорогой блузке, которую не пустили на порог. Глаза были сухими. Внутри всё словно перегорело, оставив после себя холодный, твердый пепел.
Я погладила шелк на своем плече и тихо, но очень четко сказала своему отражению:
—Хорошо, Людмила Викторовна. Вы считаете, что мне там нечего делать среди вашей элиты. Вы вычеркнули меня сегодня. Запомните этот день. Я даю вам пять лет. Ровно пять лет наслаждаться своим величием. А потом… а потом я преподнесу вам такой подарок, что вы будете вспоминать этот юбилей как самый счастливый день в своей жизни.
Я не знала тогда, как именно я это сделаю. Но в тот момент, глядя в свои собственные холодные глаза, я поклялась. Это была не клятва в горячке обиды. Это был обет. Тихий, железный и бесповоротный.
Следующее утро после юбилея началось не со слез. Внутри меня была пустота, холодная и звонкая, как ледяной колодец. Я проснулась раньше будильника и лежала, глядя в потолок. Максим храпел рядом, повернувшись спиной. Он вернулся глубокой ночью, от него пахло дорогим коньяком и чужими духами. На мой вопрос, как прошло, он пробурчал: «Нормально», — и сразу уснул.
Я встала и пошла на кухню. В мусорном ведре еще лежало белое пятно вчерашнего «Оливье». Я вынесла пакет, вымыла ведро. Действовала на автомате. Потом села за стол с чашкой холодного чая и открыла ноутбук. Не для работы. Я открыла чистый документ и назвала его «План».
Первая строчка была: «Перестать быть жертвой».
Это не был план мести в прямом смысле. Это был план выживания. План стать человеком, которого невозможно игнорировать.
Начала я с работы. Моя должность бухгалтера в крошечной фирмочке по продаже сантехники не давала ни денег, ни перспектив. Я обновила резюме. В графе «О себе» впервые написала не «исполнительная, внимательная к деталям», а «целеустремленная, нацеленная на профессиональный рост». Я разослала его в двадцать крупных компаний города. Откликов не было две недели. Я звонила сама, названивала в отделы кадров, просила о встрече. Мне вежливо отказывали.
И тогда я совершила первый безумный поступок. Надела ту самую шелковую блузку, собрала волосы в строгий пучок и поехала в бизнес-центр на другом конце города, где располагалась солидная транспортная компания «Вектор». Без приглашения. Я сказала секретарю, что хочу поговорить с финансовым директором по поводу вакансии, которая, как я знала, была в открытом доступе неделю назад.
— У вас нет встречи, — холодно парировала секретарь, девушка лет двадцати пяти в идеальном макияже.
— Я подожду, — так же холодно ответила я. — Пока он не освободится. У меня есть портфолио моих работ.
Я просидела в приемной три часа. Читала деловые журналы, делала заметки в блокноте. Когда финансовый директор, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, вышел проводить клиентов, я поднялась и представилась.
— Иван Петрович, я знаю, что вы ищете старшего бухгалтера в отдел логистики. Я готова выполнить тестовое задание прямо сейчас, чтобы доказать свою компетентность. Дайте мне шанс.
Он посмотрел на меня с удивлением, потом на часы.
—Молодая женщина, рабочий день закончен.
—Для хорошего специалиста рабочий день заканчивается тогда, когда сделан результат, — выпалила я заученную фразу из какой-то мотивационной книги.
Он усмехнулся, но в его глазах мелькнул интерес.
—Хорошо. Заходите завтра в девять. Принесете свои идеи по оптимизации налоговой нагрузки для нашего автопарка. Без подготовки. Посмотрим, что вы стоите.
В ту ночь я не спала. Я рылась в открытых источниках, в годовых отчетах, в специфике транспортного законодательства. К утру у меня был черновой, но живой план из пяти пунктов. Я не была в них уверена, но я их изложила четко и уверенно.
Через неделю я получила работу. Зарплата была в полтора раза выше. А через полгода, когда я провела всю квартальную отчетность без единой ошибки и нашла способы сэкономить, мне повысили оклад еще на тридцать процентов.
Я открыла отдельный счет в банке. Не для отпуска. Не для шубы. Я назвала его «Фонд независимости». Каждую получку я откладывала двадцать процентов. Иногда больше. Я перестала покупать ненужные вещи, готовила экономные, но полезные обеды. Максим ворчал:
— Ты что, копишь на развод?
—Я коплю на будущее, — отвечала я, не отрываясь от отчета. — Наше будущее. На случай, если твоя мама решит, что тебе пора жениться на какой-нибудь «элите».
Он замолкал, укоризненно качая головой, но в глубине его глаз читался страх. Он боялся моей новой уверенности.
Параллельно с работой я начала учиться. Записалась на вечерние курсы делового общения и ораторского мастерства. Первое занятие было адом. Меня трясло, голос срывался, ладони потели. Преподаватель, женщина с дикцией телеведущей, сказала: «Вы говорите так, будто просите прощения за каждое произнесенное слово. Перестаньте извиняться за то, что вас слышат».
Я плакала в раздевалке от бессилия. Но на следующее занятие пришла снова. И снова. Через три месяца я могла без бумажки провести презентацию и ответить на каверзные вопросы. Голос стал ниже, спокойнее. Взгляд перестал бегать по сторонам.
Я также нашла психолога. Не модного коуча, а серьезную женщину за шестьдесят, Елену Сергеевну. На первой сессии я выговорилась два часа подряд. Про юбилей, про унижение, про ощущение себя грязной тряпкой в их идеальном мире.
— Вы злитесь? — спросила она.
—Нет. Я… я обижена.
—Это ложь, — мягко сказала Елена Сергеевна. — Под обидой всегда прячется злость. А под злостью — боль. Позвольте себе злиться. Это ваше право. Но направьте эту энергию не на саморазрушение, а на строительство. Стройте себя. Кирпичик за кирпичиком.
Я строила. Каждый день. Работа, учеба, сессии у психолога. Дома я стала тише и холоднее. Перестала спрашивать у Максима, как дела у его мамы. Перестала напоминать о днях рождения его родни. Я выключилась из их системы.
Однажды, за год до конца моих «пяти лет», за ужином Максим сказал:
— Мама спрашивает, почему ты не позвонила Артему на день рождения. Он обиделся.
—У Артема есть жена, которая может о нем позаботиться, — равнодушно ответила я, помешивая гречку. — Мои поздравления ему не нужны. Как и я сама.
— Алина, хватит уже дуться! Прошло сколько лет? — он повысил голос.
—Четыре, — точно сказала я, глядя на него. — Ровно четыре года, один месяц и девять дней. Я не дуюсь. Я просто живу своей жизнью. Советую и тебе.
Наши отношения превратились в сосуществование. Мы спали в одной постели, но между нами лежал лед толщиной в четыре года молчания. Иногда по ночам мне было дико жаль эту прежнюю Алину, которая так хотела любви и принятия. Но жалеть было некогда.
Параллельно с основной работой я начала тихое расследование. Я знала название фирмы свекрови — ООО «Лира». Через знакомых, через открытые базы данных, через сайт госзакупок я по крупицам собирала информацию. Фирма занималась поставками медицинского оборудования. Директором числился Артем. Но все понимали, что рулит Людмила Викторовна.
Как-то раз, роясь в картотеке на работе, я наткнулась на знакомое название. Одна из наших дочерних компаний заключала с «Лирой» небольшой контракт на поставку расходников. Я получила доступ к документам. Всё было чисто на первый взгляд. Но меня смутили суммы. Они были слишком большими для такого объема поставок.
Я не была аудитором. Но у меня было чутье бухгалтера и злость исследователя. Я стала копать глубже, по вечерам, после курсов. И нашла. Совершенно случайно, в базе арбитражных дел, старое дело пятилетней давности. Небольшая фирма-однодневка «Медсервис» судилась с «Лирой» о взыскании долга за какие-то услуги. Дело закрыли, стороны помирились. Но я запомнила имя юриста, который представлял интересы «Медсервиса». Сергей Петрович Зайцев. И, что важнее, я увидела в комментариях упоминание, что «Лира» пыталась оспорить сделку как мнимую. Это был намек. Слабый, но ниточка.
А потом, в один из вечеров, за три месяца до условленного срока, я наткнулась на золотую жилу. На сайте судебных приставов я проверяла информацию по своим новым клиентам. Машинально ввела данные «Лиры». И увидела. Открытое исполнительное производство. Неуплата налогов за прошлый год. Сумма была не катастрофическая, но солидная. Фирма числилась в должниках. Людмила Викторовна, такая чистюля, такая «элита», была налоговым неплательщиком.
Сердце заколотилось чаще. Это был не просто компромат. Это был ключ. Признак системных проблем. Признак того, что их благополучие — фасад.
Я распечатала все найденные документы. Аккуратно сложила их в картонную папку. На ней я черным маркером вывела цифру «5». До юбилея оставалось пять месяцев.
Теперь у меня были улики. Но не было стратега. Мне нужен был человек, который знал законы лучше меня. Который мог превратить эти клочки бумаги в оружие.
Я открыла поисковик и вбила: «Сергей Петрович Зайцев, юрист, отзывы».
Эмоциональный крючок:
На экране высветилась фотография.Суровое лицо пожилого мужчины с умными, уставшими глазами. В графе «специализация» значилось: «Налоговое право, корпоративные споры, оспаривание сделок». Под фотографией был отзыв, привлекший мое внимание: «Вытащил нашу фирму из долговой ямы после недобросовестных партнеров. Принципиальный и жесткий. Не боится сильных противников».
Я перевела взгляд на папку с цифрой «5». Потом снова на фотографию.
«Сергей Петрович,— прошептала я, — похоже, у нас скоро будет общий интерес».
Сергей Петрович Зайцев принимал в старом бизнес-центре, который в народе называли «ракушкой» — из-за облупившейся отделки фасада. Его кабинет располагался на третьем этаже, рядом с турагентством и студией маникюра. Дверь была обычной, деревянной, с табличкой, где название фирмы было выгравировано настолько мелко, что приходилось вчитываться.
Я стояла перед этой дверью, сжимая в руках кожаную папку. Внутри лежали не только распечатки, но и мой блокнот с выводами, аккуратно записанными за последние месяцы. На мне был строгий костюм — не шелковая блузка, а шерстяной пиджак и брюки. Броский шик я сменила на сдержанную серьезность. Психолог Елена Сергеевна как-то сказала: «Хочешь, чтобы с тобой говорили на равных — выгляди как равный, а не как проситель».
Я глубоко вдохнула, вспомнив все уроки ораторского мастерства, и постучала.
— Войдите! — раздался хрипловатый, но уверенный голос из-за двери.
Кабинет оказался небольшим, заставленным шкафами с папками до самого потолка. Воздух пах пылью и старой бумагой. За массивным деревянным столом сидел мужчина с фотографии. Он был даже суровее в жизни. Лет шестидесяти, в очках в тонкой металлической оправе, которые он сдвинул на лоб, разглядывая меня.
— Здравствуйте. Я к Сергею Петровичу Зайцеву. У нас была назначена встреча на три часа. Алина Соколова.
—Я Зайцев. Садитесь, — он жестом указал на стул напротив, не отрывая изучающего взгляда. — Вы сказали по телефону, что дело касается возможного мошенничества в сфере госзакупок и недобросовестных действий руководства ООО «Лира». Что именно вас интересует? Вы представляете интересы конкурента?
Его тон был профессионально-бесстрастным, почти скучающим. Видимо, такие предварительные разговоры у него были часто.
— Нет, — я села, положила папку на колени. — Я представляю свои собственные интересы. «Лиру» возглавляет Людмила Викторовна Соколова. Она моя свекровь.
Брови Сергея Петровича поползли вверх. Он снял очки со лба и медленно протер линзы платком.
—Продолжайте. Свекровь… И что, семейная ссора требует юридического вмешательства?
Я поняла, что он уже готов меня выпроводить. Нужно было брать быка за рога.
— Пять лет назад, на свой юбилей, она не пустила меня на праздник. Сказала, что там будет элита, а мне там нечего делать. Я была для них человеком не того сорта. С тех пор я не часть их семьи. Я — посторонний наблюдатель. И за эти пять лет я наблюдала не просто за снобизмом, а за схемой, которая пахнет криминалом. Но я не юрист. Мне нужен эксперт, который посмотрит на факты и скажет, есть ли там что-то, за что можно призвать их к ответу. Не по-семейному. По закону.
Я открыла папку и выложила на стол первую стопку бумаг — распечатки с сайта ФССП о задолженности по налогам.
Сергей Петрович молча взял листы, нацепил очки на нос. Его взгляд стал острым, цепким. Он изучал документы медленно, переворачивая страницы.
—Долги по налогам… Не редкость. Сами по себе — административка, штрафы, пеня. Не табуретка, на которую можно посадить целую фирму, если нет злого умысла. Что еще?
Я выложила вторую порцию: информацию о старом судебном деле с «Медсервисом», которую я нашла. А также выписки из ЕГРЮЛ, где был виден состав учредителей «Лиры» и траектория смены директоров.
— Я видела это дело, — кивнул он, пробегая глазами текст. — «Медсервис»… Однодневка. Типичная обнальная контора. «Лира» с ними судилась, потом якобы помирилась. Классическая схема для вывода средств или искусственного создания долгов. Но это было давно. Сроки исковой давности…
— Я понимаю, — перебила я, чувствуя, как мое сердце колотится. — Это просто фон. А вот это… — я вытащила свой главный, пока слабый, козырь. — Это анализ нескольких госконтрактов, которые «Лира» выигрывала в последние три года. Все — у одного и того же заказчика, городской больницы №4. Все — на поставку однотипного оборудования. И все — по цене на 20-25% выше среднерыночной, согласно открытым коммерческим предложениям других поставщиков.
Я протянула ему свою аналитическую таблицу, которую составляла ночами. Сергей Петрович взял лист и начал внимательно читать. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и тиканьем настенных часов.
— Вы это… сами составили? — наконец спросил он, поднимая на меня взгляд. В его глазах читалось уже не скучающее равнодушие, а живой, профессиональный интерес.
—Да. Я бухгалтер. Я умею работать с цифрами и искать нестыковки.
—Вижу, — он отложил таблицу и сложил руки на столе. — Совпадение цены, один заказчик… Это может быть просто кумовство, непотизм. Опять же, не уголовное дело, а, в худшем случае, нарушение закона о контрактной системе. Штраф для учреждения, возможно, расторжение контрактов для «Лиры». Удар по репутации, да. Но не крах.
Я почувствовала, как внутри всё сжимается от разочарования. Неужели всё, на что я потратила силы, это всего лишь «нарушения»?
— Но, — продолжил он, и в его голосе появились металлические нотки, — если к этому приплюсовать схему с однодневками для отмывания этой самой завышенной прибыли… И если найти доказательства сговора с конкретным чиновником в больнице… Тогда, молодой человек… простите, молодая женщина, тогда это уже статья 159 УК РФ. Мошенничество в особо крупном размере. Или 204. Коммерческий подкуп.
Я замерла, ловя каждое слово.
—Вы можете это проверить? Найти связи?
—Это небыстрая и очень кропотливая работа, — откинулся он на спинку кресла. — И дорогая. У вас есть на это ресурсы? И, что важнее, решимость? Потому что если мы начнем копать и спугнем их, они могут попытаться ответить. В том числе и вам лично.
— У меня есть пять лет решимости, Сергей Петрович, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый звук был отчетлив. — И средства я копилa. Я не хочу их разорять до основания. Я хочу, чтобы они увидели во мне не тень, а реальность. Чтобы их фасад дал трещину. Чтобы они поняли, что их «элитность» построена на песке. Чтобы они попросили прощения.
Юрист смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом вздохнул.
—Месть — плохой советчик в суде. Судье нужны факты, а не обиды. Если вы хотите справедливости, мы будем искать факты. Если вы хотите мести — ищите другого юриста. Я помогаю клиентам защищать их права, а не сводить счеты.
В его словах не было осуждения. Была усталая констатация факта.
—Я хочу справедливости, — твердо ответила я. — Но для них, я уверена, справедливость будет выглядеть именно как разгром. Потому что их мир построен на лжи. И когда ложь рухнет, рухнет всё.
Сергей Петрович помолчал, постукивая пальцами по столу. Наконец, он кивнул.
—Хорошо. Я возьмусь за предварительный анализ. Без гарантий. Мои услуги стоят пять тысяч рублей в час. Первый этап — изучение документов и выработка стратегии — займет около двадцати часов. То есть сто тысяч. Предоплата пятьдесят. Если после анализа я пойму, что дело перспективное и мы можем идти дальше, обсудим следующий этап. Если нет — я верну вам часть суммы за неотработанные часы. Договорились?
Сумма была огромной. Почти половина моего «Фонда независимости». Но я уже мысленно рассталась с этими деньгами, как только переступила порог его кабинета.
—Договорились. — Я достала из сумки конверт с деньгами, которые сняла утром. — Вот пятьдесят тысяч. Как мы будем общаться?
— Осторожно, — он принял конверт, даже не пересчитав, и убрал его в ящик стола. — Никаких звонков на мобильный по этому вопросу. Только на рабочий телефон кабинета. Никаких упоминаний в переписке по электронной почте о сути дела. Вы присылаете мне документы, которые я запрошу, через курьерскую службу. Встречи — только здесь. Вашим родственникам, включая мужа, ничего не известно?
—Ничего. Они считают меня тихой бухгалтершей, которая заучилась на ораторских курсах для комплексов.
—Отлично. Пусть так и думают. Комплексы — безопасная тема. А теперь давайте по порядку. Расскажите мне всё, что вы знаете о структуре их семьи, о ролях в бизнесе. Каждый пустяк может быть важен.
И я рассказала. Про властную Людмилу Викторовну, про безынициативного Артема-директора, про наглую Оксану с ее связями, про своего слабовольного Максима. Про юбилей. Про каждый взгляд, каждую колкость за эти годы. Сергей Петрович делал пометки в блокноте, изредка задавая уточняющие вопросы.
Когда я закончила, в кабинете уже сгущались сумерки.
—Хорошо, — сказал он, закрывая блокнот. — Я начну работу. Через две недели ждите моего звонка сюда, в кабинет, чтобы обсудить первые выводы. И, Алина…
Я уже встала, собирая пустую папку.
—Да?
—Та холодная злость, что у вас внутри… Она дает силы, но она же может и сжечь. Найдите, за что держаться, когда эта история закончится. Иначе после победы будет пустота еще страшнее.
Я кивнула, не находя слов. Он понял слишком много.
Выйдя на улицу, я вдохнула холодный вечерний воздух. В груди бушевало противоречивое чувство: страх от вложения огромной суммы и начала опасной игры, и лихорадочное, почти эйфорическое возбуждение. Игра началась по-настоящему. И моей фигурой на доске был уже не я сама, а опытный, принципиальный юрист.
Эмоциональный крючок:
По дороге домой я зашла в кафе,заказала чашку горячего шоколада и достала телефон. На экране светилось уведомление от мужа: «Где ты? Мама звонила, приглашает на ужин в воскресенье. Артем с Оксаной будут. Не опаздывай».
Я медленно выпила глоток сладкого,обжигающего напитка. Потом набрала ответ: «Передай маме, что я буду. Ровно в семь. И Макс… купи мне, пожалуйста, к ужину что-нибудь элегантное. Новое. Я хочу выглядеть безупречно».
Ответ пришел почти мгновенно:«??? Ладно. Удивилa».
Я убрала телефон.Теперь мне нужно было играть и здесь, в семье. Быть чуть покладистее, чуть мягче. Чтобы они расслабились. Чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что тихая Алина, которая наконец-то «вошла в разум», может быть для них угрозой.
Воскресный ужин прошел в странной, натянутой атмосфере. Я надела новое платье — темно-синее, строгое, дорогое, но без вычурности. Максим, увидев меня, присвистнул, что было для него редкостью. На его лице читалось облегчение: «Наконец-то она входит в колею».
Людмила Викторовна встретила меня у порога своего просторного дома с холодной учтивостью светской хозяйки.
—Алина, как мило, что ты пришла. Ты так… похорошела, — сказала она, окидывая меня оценивающим взглядом, в котором промелькнуло легкое удивление.
—Спасибо, Людмила Викторовна. Поздравляю вас с успешным закрытием последнего квартала, — вежливо улыбнулась я, сделав вид, что верю в ее успехи.
Она на мгновение замерла, затем кивнула, приняв комплимент как должное.
—Да, дела идут. Хлопот, конечно, много.
Оксана, развалившись в кресле, ждала, когда я подойду поздороваться. Ее рука с длинным маникюром была протянута так, будто я должна была ее поцеловать.
—Алинка, слышала, ты теперь большая начальница? Ну, хоть кто-то в вашей семье делает карьеру, — она бросила снисходительный взгляд на Максима, который работал рядовым менеджером в той же «Лире».
— Стараюсь, — парировала я, едва касаясь ее пальцев. — А как твой отец? Все еще советник главы района?
—Естественно, — она самодовольно откинулась. — Без него там вообще бы все развалилось.
За ужином я мало говорила. Больше слушала. Людмила Викторовна говорила о планах расширения, о новых «очень влиятельных» партнерах. Артем хвастался новой машиной. Оксана — покупкой шубы. Их разговоры были полны ничего не значащих имен, названий брендов и презрения ко всему, что было за пределами их круга. Раньше это ранило. Теперь — забавляло. Я видела натянутость в глазах свекрови, легкую нервозность в движениях Артема. Сергей Петрович еще не звонил, но я уже чувствовала подспудное напряжение в их мире.
Прошло две недели после той встречи. Я уже начала волноваться, но помнила его слова: «Через две недели ждите звонка». На пятнадцатый день, поздно вечером, когда Максим смотрел телевизор, зазвонил домашний телефон. Редкий в наше время звук заставил нас обоих вздрогнуть.
Максим поднял трубку.
—Да? Мама? Что случилось? — его голос сразу стал напряженным. Он слушал, и лицо его постепенно белело. — Что? Когда?.. Сейчас? Хорошо, хорошо, я еду.
Он бросил трубку и схватился за куртку.
—В чем дело? — спросила я, делая вид, что встревожена.
—К маме на фирму пришли. С проверкой. Внезапная. Какая-то межведомственная комиссия. Там паника. Поедешь?
—Ты же знаешь, меня там не любят. Я только усугублю нервы твоей маме, — мягко сказала я. — Поезжай, поддержи их. Я подожду здесь.
Он кивнул, не настаивая, и выскочил за дверь. Я подошла к окну и смотрела, как задние огни его машины скрываются в темноте. В груди застучало. Это было совпадение? Или первая ласточка? Звонка от Сергея Петровича все не было.
Я не смогла уснуть. В три часа ночи Максим вернулся. Он выглядел подавленным и пьяным, хотя от него пахло только потом и страхом.
—Ну как? — спросила я, наливая ему воды.
—Хуже некуда, — он сгорбился на кухонном стуле. — Какие-то люди из налоговой, из фондов, еще откуда-то… Забрали кучу документов. Составляли протоколы. Мама еле держится. Артем вообще истерил, орал, что он ничего не знает. Оксана звонила своему папе, но тот сказал, что не может вмешиваться в работу контролирующих органов, это сейчас слишком горячо.
В его словах звучало отчаяние. Не столько из-за проблем фирмы, сколько из-за крушения мифа о неуязвимости его матери.
—И что теперь?
—Не знаю. Они назначили следующую выездную проверку через неделю. И еще… — он поднял на меня красные от бессонницы глаза. — Они задавали странные вопросы.
Меня будто легкой льдинкой кольнуло под сердце.
—Какие вопросы?
—Про структуру собственности. Про старые контракты. А еще… — он замялся. — Они спрашивали про тебя.
Я сделала максимально удивленное лицо.
—Про меня? Зачем?
—Мама потом долго меня расспрашивала. Где ты работаешь, чем занимаешься, с кем общаешься. Я сказал, что ты бухгалтер в «Векторе», учишься на курсах… Она так пристально на меня смотрела. Сказала: «Странное совпадение. Слишком уж прицельно они копали в сторону тех схем, о которых кроме нас… ну, и кроме семьи, знать не мог никто».
В воздухе повисла тяжелая пауза. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Страх был острым и реальным. Но вместе с ним пришло и странное удовлетворение: мои подозрения подтверждались. Фирма была гнилой изнутри.
—И что, ты думаешь, я могла что-то на них наговорить? — спросила я с легкой дрожью в голосе, которая была вполне искренней. — Максим, я даже не знаю, чем они там занимаются! Ты сам мне никогда ничего не рассказывал. Я для них пустое место, ты же знаешь.
Он помялся, видимо, вспомнив юбилей и все последующие годы.
—Я так и сказал маме. Что ты ни при чем. Но она… она в панике. Завтра велела всем собраться у нее. Семейный совет. Ты тоже будь готова приехать.
— Я приеду, — тихо сказала я.
На следующий день, вечером, я стояла под дверью их дома. Из-за нее доносились приглушенные, но резкие голоса. Я не стала звонить, а тихо открыла ключом, который Максим дал мне когда-то и никогда не забирал. В прихожей висели дорогие пальто, в беспорядке стояла обувь. Я сняла свою и на цыпочках прошла ближе к полуоткрытой двери гостиной.
Голос Людмилы Викторовны был сдавленным от ярости:
—…значит, кто-то стучит! И стучит грамотно, понимаете? Не просто анонимка в прокуратуру, а целевой запрос! Они знали, куда смотреть!
—Мам, да успокойся ты! — это кричал Артем. — Может, просто проверка плановая, а ты панику развела! У всех сейчас проверки!
—Плановая в десять вечера? Плановая с изъятием серверов? Ты идиот? Это целенаправленный удар! Кто мог знать про «Медсервис»? Кто знал про цены по больнице?
—Да все могли знать! — взвизгнула Оксана. — Папа говорил, что у вас там все через одну ж… через одно место сделано! Может, этот ваш главбух сболтнул лишнего после увольнения? Или партнеры кинули?
Раздался звук шлепка по столу.
—Молчи! — зарычала Людмила Викторовна. — Мой главбух молчал как рыба. А партнеры… они в той же лодке. Нет. Это кто-то из своих. Кто-то, кто был близко. Кто мог что-то услышать, увидеть…
Тишина. Я почти не дышала, прижавшись к стене.
—Максим, — вдруг холодно произнесла свекровь. — Твоя жена. Она последнее время… странная. Слишком уверенная. Слишком тихая. И появилась эта работа… в транспортной компании. У них связи повсюду.
— Мама, при чем тут Алина? — голос Максима звучал устало и защищающе. — Она бухгалтер, а не шпионка. Она пять лет к вам не подходила.
—Именно! Пять лет копить обиду! — вскрикнула Оксана. — Я всегда говорила, что она не от мира сего! Смотрит буравчиком и молчит. А молчание — это самое опасное. Я читала!
—Заткнись, Оксана, — проворчал Артем. — Какая обида? Какие копья? У нее ума не хватит на такое.
—А вот хватило же ума сделать карьеру и выряжаться в Brioni! — парировала Оксана.
Вот оно. Зависть. Она всегда была их ахиллесовой пятой.
—Хватит! — Людмила Викторовна снова взяла под контроль разговор. — Максим, я не обвиняю. Но проверь. Поговори с ней. Аккуратно. Узнай, с кем она общается, чем живет. Если это она… — ее голос стал тихим и страшным. — Если это она, то мы с ней очень мягко обращались все эти годы. Нам надо будет решать этот вопрос. Кардинально.
Ледяная струя страха пробежала по моему позвоночнику. «Решать кардинально» — это звучало как угроза.
— Ладно, — глухо сказал Максим. — Я поговорю.
—А сейчас, — продолжила свекровь, уже деловым тоном, — надо думать, как выкручиваться. Артем, завтра ты летишь в отпуск. На Бали. На месяц. Чтобы тебя здесь не было и тебя нельзя было достать для допросов. Оксана, пусть твой отец через своих людей узнает, кто инициировал проверку. Я займусь документами, которые остались. Надо срочно «потерять» часть бумаг и создать новые. Деньги есть?
Дальше пошел разговор о суммах, о взятках, о «нужных людях». Я услышала достаточно. Я тихо-тихо отступила назад, надела ботинки и вышла на улицу. Потом, сделав вид, что только что подошла, громко позвонила в дверь.
Мне открыл Максим. Его лицо было серым.
—Входи. Все в сборе.
В гостиной воцарилась мертвая тишина, когда я вошла. Все четверо смотрели на меня как на привидение. Людмила Викторовна собрала все свое достоинство в кулак.
—Алина. Садись. Ты в курсе ситуации?
—Максим в общих чертах рассказал, — кивнула я, занимая стул в стороне. — Ужасная ситуация. Чем могу помочь?
Мой спокойный, участливый тон, казалось, озадачил их.
—Ничем, — отрезала свекровь. — Это мужские дела. И семейные. Просто хотела, чтобы ты была в курсе. И… Алина, у меня к тебе вопрос. Ты в своей работе… не сталкивалась ли со специалистами из контролирующих органов? Может, кто-то из твоих новых знакомых работает в ФНС или в том же «Векторе», у которого есть госзаказы?
Она смотрела на меня не отрываясь. Я встретила ее взгляд чистым, открытым взором.
—Нет, Людмила Викторовна. В «Векторе» у меня узкий круг общения — отдел. А проверяющих мы, к счастью, давно не видели. Я бы сказала, если бы что-то знала.
Ее взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь уловить фальшь. Но годы тренировок с психологом и на курсах не прошли даром. Я выглядела искренне обеспокоенной и немного растерянной.
—Ладно, — наконец вздохнула она, отводя глаза. — Наверное, просто совпадение. Паранойя.
Вечер закончился формально. Уезжая, я поймала на себе взгляд Оксаны — злой, подозрительный. Артем смотрел в пол. Людмила Викторовна была погружена в свои мысли. Только Максим, провожая меня до машины, взял за руку.
—Извини за этот цирк. Мама просто не в себе.
—Ничего, — я улыбнулась ему усталой улыбкой. — Семья есть семья. Надо держаться вместе в трудную минуту.
Он кивнул, благодарный за эти простые слова.
Дома, запершись в ванной, я дала волю дрожи, которая трясла меня все это время. Они боялись. Они подозревали. Они были готовы «решать вопрос». Игра выходила на новый, опасный уровень. Но я тоже была уже не та. Их страх был мне оружием.
На следующее утро, на работе, мне позвонил секретарь.
—Алина Сергеевна, вам звонок на стационарный. Мужчина, представился Сергеем Петровичем. Говорит, вы ждали его звонка по поводу… анализа документов.
Эмоциональный крючок:
Сердце замерло,потом забилось с новой силой. Я взяла трубку.
—Алло, слушаю вас.
Голос в трубке был спокойным и деловым:
—Здравствуйте. По вашему вопросу. Предварительный анализ завершен. Картина… очень интересная. И нам есть что обсудить. Готовы к встрече сегодня? Теперь, я считаю, время действовать.
Звонок Сергея Петровича застал меня в состоянии нервной лихорадки после вчерашнего «семейного совета». Его спокойный, деловой тон стал якорем, за который я ухватилась всем существом.
— Готовы к встрече сегодня? — спросил он.
—Да, конечно. В то же время? — мои пальцы судорожно сжали трубку.
—Лучше в семь вечера. Кабинет. И, Алина… принесите ту самую папку. Ту, первую.
Весь оставшийся день я работала на автомате. Цифры в отчетах расплывались перед глазами. Я ловила себя на том, что пристально смотрю на коллег, задаваясь вопросом: а не за мной ли следят? Паранойя, посеянная вчерашними словами свекрови, давала ростки. Я подавила ее усилием воли. Страх был роскошью, которую я не могла себе позволить.
Ровно в семь я была в «ракушке». Лестница пахла все той же пылью и старым деревом, но на сей раз этот запах казался мне знакомым и почти безопасным.
Сергей Петрович сидел за своим столом, но на этот раз перед ним лежала не стопка бумаг, а аккуратная схема, нарисованная на большом листе ватмана. Он выглядел усталым, но его глаза горели холодным, сосредоточенным огнем.
— Садитесь. Ваша интуиция, молодой человек… женщина, была верна. Система гнилая. Но не примитивная.
Он повернул схему ко мне. В центре был круг с надписью «ООО «Лира». От него стрелки расходились к другим кружкам: «Городская больница №4», «ООО «Медсервис» (однодневка, ликвидировано)», «ИП Соколов А.А. (Артем)», «Счет в банке «Кредо» на Кипре (бенефициар — Л.В. Соколова, по косвенным данным)». Были и другие названия, незнакомые мне.
— Это… это все доказано? — выдохнула я.
—Доказано — громкое слово. Установлено. Выстроена логическая цепочка, которая при должном внимании следствия превратится в доказательную базу. Вот смотрите, — он ткнул пальцем в стрелку от «Лиры» к больнице. — Завышенные цены по госконтрактам. Прибыль оседает здесь. Дальше — часть ее через фиктивные договоры с «Медсервисом» и вот этими фирмами-прокладками выводится в виде якобы оплаты услуг. А оттуда — либо в карман, либо на заграничный счет. Схема не нова. Но реализована топорно. Особенно в последние два года. Видимо, зазнались.
— И что теперь? Налоговая проверка, о которой они в панике… это ваших рук дело?
—Нет, — покачал головой юрист. — Моих рук дело будет позже и тоньше. Это, как они верно подметили, «стук». Возможно, от тех же «партнеров», которым перестали платить. Или от кого-то в самой больнице, кто остался не у дел. Проверка — это шум. А мы будем работать в тишине.
Он отложил схему и достал другой документ — проект искового заявления.
—На основании изученных данных, а также с учетом того, что ваш супруг, Максим Соколов, по доверенности от матери иногда подписывал финансовые документы в период ее отсутствия, у нас есть основания полагать, что часть семейного имущества, формально принадлежащего ему, было приобретено на средства, незаконно выведенные из фирмы. В частности, ваша квартира, купленная пять лет назад, сразу после вашей свадьбы.
У меня перехватило дыхание.
—Наша квартира? Но мы делали ипотеку…
—Первоначальный взнос. Откуда взялись деньги на него? По документам от Максима — якобы сбережения. Но его официальная зарплата в «Лире» скромная. У вас есть копии документов по той сделке?
Я кивнула, пораженная. Я хранила всю папку с документами на квартиру. Это была моя привычка бухгалтера.
—Значит, есть точка входа. Мы можем подать иск о признании недействительной дарственной на квартиру Артема — она была оформлена как дарение от Людмилы Викторовны, но средства фирменные. И заявление в экономическую полицию о фактах мошенничества и отмывания. Первое ударит по их карману и статусу внутри семьи. Второе — по репутации и свободе. Выбирайте.
Я долго смотрела на схему. На эти кружочки и стрелочки, которые означали жизнь, полную лжи, в которой я была унижена.
—А что, если… не подавать в полицию? — тихо спросила я.
Сергей Петрович с удивлением поднял бровь.
—Вы отступаете?
—Нет. Я хочу ударить точечно. Чтобы они не сели, а увидели крах всего, что строили. Чтобы их «элитность» рассыпалась в пыль на их же глазах. Чтобы они каждый день вспоминали, что их спасла от тюрьмы та самая Алина, которую они не пустили на порог. Полиция — это слишком милосердно. Это избавит их от мук. Я же хочу, чтобы они жили с этим.
Юрист смотрел на меня долго, потом медленно кивнул.
—Понимаю. Жестоко. Но по-своему справедливо. Тогда сосредоточимся на гражданском иске. Он как раз основан на тех косвенных уликах, что у нас есть. Шансы — 70 на 30 в нашу пользу, если судья будет адекватный. Это публичный скандал. Пятно на репутации. Принудительное взыскание средств. Артему придется продавать квартиру. Это семейная война.
— Идеально, — сказала я, и мои губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.
Мы договорились о деталях. Он подготовит окончательный пакет документов через три недели. Я должна буду обеспечить явку свидетелей — знакомого нотариуса, который помнил сделку с нашей квартирой, и найти другие документы. Я вышла от него с чувством, будто несла в себе тихую, совершенную машину возмездия, которая тикала в такт моим шагам.
Прошла неделя. Я жила в странном двоемирии: на работе — компетентный специалист, дома — слегка отстраненная, но более мягкая жена, которая даже начала иногда интересоваться делами Максима. Он, облегченный моей «оттепелью», стал больше рассказывать. Сквозь его слова проступали контуры паники, которая не утихала в их семье: проверка вскрыла новые «несоответствия», Людмиле Викторовне пришлось продать одну из своих машин, чтобы закрыть часть претензий.
А потом пришло сообщение. От Людмилы Викторовны лично. В наш общий семейный чат, куда меня добавили после того злополучного ужина для видимости примирения.
«Дорогие дети! Через месяц у меня юбилей — 55 лет. После всех испытаний, которые послала нам жизнь, я поняла, как важна семья. Хочу отметить этот день в кругу самых близких. Жду вас всех 15-го числа в ресторане «Империал». Алина, ты обязательно приезжай. Без тебя семья не полная».
Сообщение висело на экране, словно ядовитая змея. В чате тут же вспыхнули ответы: «Конечно, мама!», «Обязательно будем!», «Какая радость!». Я смотрела на эти восклицательные знаки, чувствуя, как внутри все сжимается от ледяного смеха.
Они боялись. Они подозревали. И теперь заманивали в круг, чтобы держать поближе, чтобы наблюдать. Или чтобы демонстративно унизить снова, показав мое место среди «элиты». Неважно. Приглашение было не просьбой. Оно было вызовом. И тылом, прикрытым фальшивой нежностью.
Максим, сидевший рядом на диване, радостно ткнул в телефон.
—Видишь? Мама одумалась. Зовет. Это ж хорошо!
—Очень хорошо, — без интонации ответила я. — Надо будет прилично выглядеть.
—Да не парься! Придешь как есть.
—Нет, — я повернулась к нему. — Я приду не «как есть». Я приду такой, какой они должны меня видеть. Купи мне, пожалуйста, то самое платье. Какое хочешь. Но только чтобы оно было от кутюр. Или почти. Деньги у меня есть.
Он опешил, но кивнул. Возможно, ему понравилась эта идея — представить жену, которая будет «не хуже других».
На следующий день я взяла отгул и отправилась не в бутик, а в ателье к портнихе, о которой читала в блоге о стиле. Пожилая женщина с иголками в подушечке губки внимательно меня выслушала.
—Мне нужно платье-доспехи, — сказала я. — Не блестящее. Не кричащее. Но такое, чтобы его нельзя было игнорировать. Чтобы в нем чувствовалась не цена, а власть.
—Понятно, дорогая, — улыбнулась она. — Цвет?
—Темно-бордовое. Как старая, запекшаяся кровь. Или как дорогое вино. Что кому ближе.
Когда примерка была закончена, и я увидела свое отражение в зеркале, что-то внутри перевернулось. Платье было идеального кроя, облегающим силуэтом, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно не оголяло, а наоборот, скрывало, но обрисовывало каждую линию так, что от взгляда уже нельзя было ускользнуть. Я выглядела не сексуально, а опасно. Как лезвие в бархатных ножнах.
Вечером того же дня, пока Максим смотрел футбол, я заперлась в спальне. На столе лежал тот самый конверт, который привезла мне курьерская служба от Сергея Петровича днем ранее. В нем было два документа. Первый — диплом о втором высшем юридическом образовании, который я на самом деле получила заочно за эти годы. Не для карьеры. Для знания. Для уверенности. Второй — красиво оформленная, но пока не поданная в суд копия искового заявления о признании дарственной на квартиру Артема недействительной. И экспертное заключение, связывающее источник средств для этой квартиры с финансовыми махинациями «Лиры».
Я положила оба документа в тонкую папку из черной кожи. Она была размером с большой конверт и выглядела как изящный аксессуар. Я положила ее в свою новую сумку — строгую, вместительную, сделанную из самой мягкой кожи.
За неделю до юбилея я последний раз увиделась с Сергеем Петровичем.
—Все готово, — сказал он. — Суд примет заявление на следующий день после вашего визита в ресторан, если вы дадите сигнал. Ваша роль — вручить им это, — он указал на папку, — как символический подарок. Чтобы они поняли, что буря начинается не завтра, а прямо сейчас. Вы готовы к их реакции?
— Я готова ко всему, — ответила я. И это была правда. Страх уступил место холодной, ясной решимости. Я пять лет готовилась к этому дню. Я репетировала свою роль в уме тысячи раз.
Наконец, наступило утро 15-го числа. День юбилея. Я надела свое бордовое платье. Аккуратно уложила волосы. Сделала макияж — не броский, но безупречный, подчеркивающий скулы и губы, нарисованные темно-бордовой помадой под цвет платья. Я смотрела в зеркало. Передо мной стояла не Алина-жертва. Не Алина-бухгалтер. Стояла женщина, которая знала себе цену. И сейчас она собиралась выставить счет.
Я взяла черную кожаную папку и положила ее в сумку. Она лежала там, ровная и тяжелая, как обет.
Эмоциональный крючок:
Максим,увидев меня в прихожей, присвистнул.
—Вау! Мама будет в шоке. Ты выглядишь… дорого.
—Спасибо, — я поправила прядь волос. — Это и есть цель. Поехали?
—Поехали.
В машине я молча смотрела на проплывающие за окном огни города. Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед битвой. Я повторяла про себя слова, которые скажу. Я представляла их лица. Страх окончательно испарился. Осталось только ожидание.
Мы подъехали к «Империалу». Роскошное здание в стиле неоклассицизма сияло огнями. У входа стояли люди в вечерних нарядах.
— Ну что, — выдохнул Максим, заглушая двигатель. — Пошли в круг «элиты».
Я взяла свою сумку с черной папкой внутри и открыла дверь.
—Да, — тихо сказала я, глядя на освещенный порог. — Пошли. Пора занять свое место за их столом. Они ждали меня пять лет.
Зеркальные двери ресторана «Империал» отражали наш с Максимом силуэт, будто мы были актерами, выходящими на сцену. Швейцар в ливрее с почтительным поклоном распахнул створки, и нас окутал теплый, насыщенный ароматами воздух — смесь дорогих духов, запекаемого мяса и свежих цветов.
Зал был подан в полумраке, светились только бра на стенах и хрустальные люстры над столами. Где-то тихо играл рояль. Но вся эта роскошь была лишь фоном. Главное действо разворачивалось у большого стола в центре, украшенного высокими композициями из белых орхидей и алых роз.
Я позволила Максиму пройти вперед, следуя за ним на небольшой дистанции. Этого было достаточно, чтобы каждый, кто сидел за столом, успел разглядеть меня.
Первой меня заметила Оксана. Она сидела, развалясь, в золотистом платье с глубоким декольте, что-то оживленно рассказывая соседу. Ее взгляд скользнул по Максиму, а затем застыл на мне. Рассказ оборвался на полуслове. Ее бровь поползла вверх, губы сложились в гримаску удивления и мгновенной оценки. Она быстро шепнула что-то Артему, сидевшему рядом.
Артем обернулся. На его простоватом, уже отяжелевшем от хорошей жизни лице отразилась полная неспособность скрыть эмоции. Он смотрел на меня, будто видел призрак. Призрак в дорогом, идеально сидящем бордовом платье.
Людмила Викторовна, восседающая во главе стола в серебристом костюме, заметила замешательство детей. Ее взгляд, холодный и оценивающий, медленно поднялся и встретился с моим.
На долю секунды в ее глазах промелькнуло нечто, похожее на легкий шок. Она, конечно, ожидала меня увидеть. Но не такой. Она ожидала скромную, немного заискивающую Алину в лучшем случае в хорошем, но заурядном платье. То, что вошло в зал, не вписывалось ни в один из ее сценариев. Это была не невестка. Это была Равная. Или даже Претендентка.
Она первой оправилась, включив режим гостеприимной хозяйки. Ее губы растянулись в широкой, неестественной улыбке.
—Максим! Алина! Наконец-то! Мы уже начали волноваться. Проходите, ваши места ждут.
Места, как я и предполагала, были в конце стола, рядом друг с другом, ближе к выходу, чем к имениннице. Классическая расстановка сил. Мы подошли. Я позволила Максиму придержать для меня стул, мягко кивнула в сторону свекрови.
—С днем рождения, Людмила Викторовна. Вы прекрасно выглядите. Поздравляю.
Мой голос звучал ровно, тепло, но без тени подобострастия. Как коллега коллеге. Она кивнула, улыбка не дрогнула.
—Спасибо, дорогая. Садись, не стесняйся. Оксана, Артем, вы ведь помните Алину?
Это был укол. Напоминание о моем статусе чужой, которую нужно «вспоминать». Оксана фальшиво заулыбалась.
—Алина, конечно! Просто ты так… изменилась. Прямо не узнать. Платье отличное. Где взяла? — ее тон был сладким, но глаза выспрашивали: «Сколько стоило? И на какие деньги?»
Я встретила ее взгляд.
—Спасибо. Шьют на заказ в одном ателье. Там прекрасно чувствуют силуэт. Тебе бы тоже понравилось, — я сделала легкую паузу. — Если захочешь что-то более сдержанное.
Ее улыбка натянулась. Она поняла намек на свое кричащее золотое платье. Артем что-то пробормотал вроде «привет» и уткнулся в бокал. Максим, казалось, был одновременно смущен и горд. Он не ожидал такого эффекта.
Ужин пошел своим чередом. Разносили изысканные блюда, лилось дорогое вино. Я ела медленно, аккуратно, следя за осанкой. Я не лезла в разговор, но когда ко мне обращались, отвечала четко, грамотно, без суеты. Говорили о бизнесе, о новых законах, о курсах валют. Людмила Викторовна несколько раз пыталась поддеть меня, задавая «простые» вопросы.
— Алина, я слышала, у вас в «Векторе» тоже были проверки? В наше время это бич всех компаний, — сказала она с фальшивым сочувствием.
—Были плановые аудиты, — поправила я ее, откладывая вилку. — Ничего криминального. Мы ведем абсолютно прозрачный учет. Это, кстати, сейчас самое главное — чистота документации. Любая нестыковка может стать фатальной.
Я произнесла это с легким ударением на слове «фатальной». Свекрови показалось, или ее веки дрогнули?
—О, нашла себе защитницу капитализма! — засмеялась Оксана, пытаясь сбить напряжение. — Ты, Алина, прямо вся в цифрах и законах. Не засохнешь от такой скуки?
—Знаешь, Оксана, — я сделала глоток воды. — Когда разбираешься в законах, перестаешь их бояться. И тогда уже ничто не кажется скучным. Наоборот, открывается целый мир возможностей. И… ответственности.
За столом на секунду повисла неловкая тишина. Мои слова, сказанные спокойно, висели в воздухе, как невидимая угроза. Людмила Викторовна поспешила сменить тему, заговорив о предстоящем отпуске на Мальдивах. Но ее взгляд все чаще и чаще возвращался ко мне. Она видела, что я не пью лишнего, что мои жесты выверены, что я слушаю внимательнее, чем говорю. Это ее настораживало.
Принесли торт — огромный, многоярусный, украшенный сахарными фигурками. Задули свечи. Все аплодировали. Людмила Викторовна сияла, принимая поздравления. Ей преподнесли горы подарков: дорогие сумки, ювелирные украшения в больших коробках, сертификаты на спа-процедуры. Она благодарила, играя роль щедрой и любимой королевы.
Максим шепнул мне:
—А где наш подарок? Ты же что-то готовила.
—В свое время, — так же тихо ответила я.
Наконец, когда основные поздравления стихли, и гости погрузились в десерт и кофе, Людмила Викторовна, сияющая и немного уставшая, обвела стол взглядом.
—Спасибо всем, дорогие мои! Вы сделали этот день незабываемым. Особенно в такое… непростое для семьи время. Ваша поддержка бесценна.
Ее взгляд скользнул по мне, и в нем на мгновение мелькнуло что-то вроде злорадства. Мол, видишь, какой у меня круг, какая поддержка. А ты все равно здесь чужая.
Это был момент. Мой момент.
Я медленно положила салфетку рядом с тарелкой. Звон ножа о бокал был бы слишком грубым. Вместо этого я просто встала. Мое движение было плавным, но в тишайшем зале оно привлекло внимание. Разговоры за соседними столами стихли. Родственники уставились на меня.
— Людмила Викторовна, — мой голос прозвучал ровно и громко, без тряски, без надрыва. Он заполнил собой пространство. — Позвольте присоединиться ко всем поздравлениям. И преподнести вам свой, особый подарок. Запоздалый. За те пять лет, что я не была на вашем предыдущем юбилее.
В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то на кухне звякает посуда. Людмила Викторовна замерла с бокалом в руке. Улыбка сползла с ее лица, как маска. В ее глазах вспыхнуло предчувствие беды. Оксана перестала жевать. Артем побледнел. Максим смотрел на меня, широко раскрыв глаза, не понимая, что происходит.
Я не спеша подошла к голове стола. Каждый шаг отдавался в моих ушах гулким эхом. Я остановилась прямо напротив свекрови. Сумка висела у меня на сгибе локтя. Я открыла ее и вынула тонкую черную кожаную папку. Она была изящной, почти хрупкой на вид, но все присутствующие почувствовали ее тяжесть.
Людмила Викторовна смотрела на папку, будто на гремучую змею.
—Что… что это?
—Это ваш подарок, — сказала я, положив папку на белую скатерть перед ней. — И мой отчет. Отчет о пяти годах, которые вы подарили мне тогда, не пустив на праздник. Эти годы я потратила с пользой. Разрешите представить.
Я не стала ждать, пока она откроет папку. Я сделала это сама, повернув ее к ней и к остальным так, чтобы первые страницы были видны. Я начала говорить, четко, холодно, как Сергей Петрович учил меня строить обвинительную речь.
Эмоциональный крючок:
—Первый документ, — я коснулась верхнего листа. — Копия моего диплома. Юридический факультет, специальность «Гражданское право». Окончила с отличием. Как вы верно заметили пять лет назад, мне действительно было нечего делать среди вашей элиты. Поэтому я пошла учиться. Чтобы понять, по каким законам живет ваш мир. И знаете что? Я разобралась.
Я перевернула страницу. Под дипломом лежала следующая.
—Второй документ. Это исковое заявление в Арбитражный суд города. О признании недействительной дарственной на квартиру по адресу: улица Центральная, дом 15, квартира 42, принадлежащую Артему Сергеевичу Соколову. Исковые требования основаны на том, что средства на приобретение данной квартиры были незаконно выведены из ООО «Лира» через цепочку фирм-однодневок, включая ликвидированное ООО «Медсервис», с целью уклонения от налогов и отмывания. Здесь же приложено экспертное заключение финансового аналитика, связывающее финансовые потоки.
Я сделала паузу, дав словам просочиться в их сознание. Лицо Артема стало землистым. Оксана вскрикнула: «Что?!». Людмила Викторовна сидела не двигаясь, ее пальцы впились в скатерть так, что побелели костяшки.
— Данное заявление, — продолжила я, не повышая голоса, — будет подано в суд завтра утром. Но я решила вручить вам копию лично. Чтобы вы первыми узнали. Чтобы вы успели подготовиться. И чтобы вы наконец-то увидели меня. Не ту Алину, которую можно не пустить на порог. А ту, которая может постучаться в вашу дверь с повесткой. Поздравляю с юбилеем, Людмила Викторовна. Желаю вам… разобраться с последствиями.
Тишина, повисшая после моих слов, была абсолютной и оглушающей. Казалось, даже рояль в углу зала замер. Все гости, не только наша семья, застыли, завороженные разворачивающимся спектаклем. Я видела, как сосед по столу, толстый мужчина с седыми баками, медленно опустил бокал с коньяком, не отрывая от нас глаз.
Людмила Викторовна первой нарушила оцепенение. Она не вскрикнула. Не зарыдала. Она медленно подняла голову и уставилась на меня. В ее глазах не было ни страха, ни паники. Там бушевала чистая, неразбавленная ярость, такая древняя и первобытная, что мне на мгновение стало физически холодно. Она смотрела на меня не как на человека, а как на насекомое, которое осмелилось заползти на королевский трон.
— Что… — ее голос был хриплым шепотом, который, однако, был слышен в мертвой тишине. — Что ты несешь?
— Я несу факты, Людмила Викторовна, — ответила я, не отводя взгляда. — Точнее, несу их вам. Ознакомьтесь. Все изложено четко и со ссылками на документы. Номер счета на Кипре, кстати, тоже указан. Вероятно, неполный, но следствию хватит.
— Это ложь! — крикнул Артем, вскакивая с места. Его стул с грохотом упал назад. Лицо его покраснело, жилы на шее надулись. — Ты всё врешь! Какое Кипр? Какие однодневки? Мама, она сумасшедшая! Она просто мстит из-за той дурацкой истории с юбилеем!
— Да! — взвизгнула Оксана, тоже поднимаясь. Ее золотое платье зашелестело. — Это клевета! Папа! Позвони папе сейчас же! Он её… он её засудит за клевету! Ты слышала, что она говорит?! Это же уголовщина!
Она металась, хватая свою сумочку, вываливая из нее телефон. Ее палец дрожал, скользя по экрану.
Людмила Викторовна не смотрела на них. Она смотрела только на меня.
—Ты… ты сделала это? — ее вопрос был тихим и страшным. — Все эти годы… ты копила это? Собирала? Училась… на юриста… для этого?
— Для себя, — поправила я ее. — Чтобы понять правила игры, в которую вы играете. А заодно и найти, как эти правила нарушаете. Это оказалось несложно. Вы очень самоуверенны. И очень небрежны.
Она вдруг резко схватила папку со стола, сжала ее в руках, будто хотела разорвать. Но папка была крепкой. Она просто смяла несколько страниц.
—Максим! — ее голос взревел, обретая силу. — Твой муж! Твоя жена! Что это?! Ты знал?!
Все взгляды устремились на Максима. Он сидел, вжавшись в спинку стула, его лицо было белым как мел. Он смотрел на меня с таким недоумением и ужасом, будто видел меня впервые.
—Аля… — его губы еле шевельнулись. — Это правда? Ты… ты подала в суд? На Артема?
—Заявление будет подано завтра, — подтвердила я, все еще глядя на свекровь. — Я даю вам ночь. Одну ночь, чтобы осознать. Чтобы попытаться что-то придумать. Пять лет назад вы не дали мне и часа.
— Ты сука! — прошипела Людмила Викторовна, забыв о всех приличиях. Ее благородная маска треснула, обнажив оскал хищницы. — Мелкая, нищая, завистливая сука! Ты вползла в мою семью, вынюхивала, собирала грязь… Да я тебя…
—Вы меня что? — я перебила ее, сделав шаг вперед. Мой голос оставался ледяным. — Уничтожите? Раздавите? Вы пытались это сделать пять лет. И что? Я стою перед вами. И теперь не я прошу позволения войти. Теперь это вы будете просить у меня… нет, не просить. Вы будете умолять о пощаде. Когда продавать начнете не машины, а последнее, чтобы покрыть долги и судебные издержки. Когда ваши «элитные» друзья отвернутся, узнав про счет на Кипре. Когда репутация, которую вы строили, превратится в прах.
Оксана, набравшая наконец номер, кричала в трубку:
—Папа! Папа, случилось ужасное! Здесь эта… эта Алина! Она нас всех оклеветала, говорит про какие-то суды, про отмывание! Да, здесь, в «Империале»! Немедленно приезжай! Накажи ее!
Артем, не найдя выхода своей ярости, с размаху ударил кулаком по столу. Задребезжала посуда.
—Я тебя убью! Слышишь?! Я тебя уничтожу! Ты думаешь, с бумажкой ты что-то можешь?!
—Могу, Артем, — я повернулась к нему. — И именно бумажка, а не крики, решает все в нашем мире. Вашем мире. Который я изучила вдоль и поперек. Ваша квартира — это только начало. Потом пойдет все остальное. Машины, дачи, счета. Выплатить налоги, штрафы, проценты… Вы же все в долгах как в шелках, верно? Жили не по средствам. Показуха.
Вокруг начался ропот. Гости перешептывались, некоторые с испугом, некоторые со злорадным интересом наблюдали за крушением «королевы». Кто-то уже поднимался, чтобы уйти, избегая скандала.
Людмила Викторовна вдруг обмякла. Весь ее гнев, казалось, испарился, оставив после себя только серую, бесконечно усталую старую женщину. Она опустилась на стул, все еще сжимая помятую папку. Она смотрела на разбитый торт, на разбросанные подарки, и в ее взгляде было страшное понимание. Она проиграла. Не суд еще, но битву за лицо, за статус, за ту самую «элитность». Это было публичное унижение, в тысячу раз более страшное, чем то, что она устроила мне когда-то по телефону.
— Зачем? — ее голос стал тихим, почти детским. — Зачем ты это сделала? Что ты хотела? Денег? Квартиру? Бери! Все бери! Убирайся!
—Я не хочу ваших денег, — сказала я, и в моем голосе впервые прорвалась усталость. — И не хочу вашей квартиры. Я хотела одного — чтобы вы увидели меня. Чтобы вы поняли, что вы сделали. Но вы не понимаете. Вы не способны. Для вас я все еще никто. Просто более опасный никто. Так что пусть будет по-вашему. Пусть это будут деньги. И квартира. И развал всего, что вы любите больше людей. Может быть, тогда, когда вы останетесь ни с чем, в вашей голове что-то щелкнет.
Я повернулась, чтобы уйти. Моя роль была сыграна.
—Стой! — крикнул Максим. Он встал, шатаясь. Его лицо исказила боль. — Алина… почему? Почему ты не сказала? Мы же семья…
Я остановилась и медленно обернулась. Посмотрела на него. На этого слабого, запутавшегося человека, который так и не сделал выбора.
—Семьи нет, Максим. Ее не было с того самого дня. Ты был там, помнишь? Ты слышал, как мама сказала, что мне там нечего делать. И ты согласился. Ты всегда соглашался с ней. Ты выбрал свою семью. Я просто приняла твой выбор. А теперь я выбираю себя.
Я посмотрела на них в последний раз — на истеричную Оксану у телефона, на трясущегося от бессильной злобы Артема, на сломленную Людмилу Викторовну, на потерянного Максима. Картина крушения была полной.
Потом я подняла голову, расправила плечи и пошла прочь из зала. Мое бордовое платье не сливалось с полумраком, оно будто вело за собой, оставляя за собой след тишины и шока. Швейцар у дверей смотрел на меня с неподдельным изумлением и, кажется, с уважением. Он молча открыл дверь.
Холодный ночной воздух обжег лицо. Я сделала глубокий вдох. Внутри не было триумфа. Не было радости. Была пустота. Огромная, звонкая пустота после долгой битвы. И усталость. Словно я тащила на себе тяжеленный камень пять лет и наконец бросила его им под ноги.
Я достала телефон и отправила заранее заготовленное сообщение Сергею Петровичу: «Сцена сыграна. Можно подавать. Спасибо».
Ответ пришел почти мгновенно: «Принято. Завтра в девять. Держитесь. Самое трудное — после победы».
Я убрала телефон и пошла по темной улице к ближайшей остановке, не оглядываясь на сияющие огни «Империала». Мне нужно было быть одной. Осмыслить. Прожить эту пустоту.
Эмоциональный крючок:
Через два часа,когда я уже сидела в своей квартире в тишине, зазвенел домофон. Я подошла к панели. На экране было искаженное горем и злобой лицо Максима.
—Алина! Открой! Мы должны поговорить! Мама… маме плохо! Её забрала скорая! Ты довольна? Ты добилась своего! Открой, я говорю!
Я смотрела на его лицо на маленьком экране. Никакого сострадания не возникло. Только холод. Я нажала кнопку ответа.
—Максим, врачи помогут ей. А ты… собирай свои вещи. Завтра я подаю не только на «Лирy». Я подаю на развод.
Скорая, как выяснилось позже, действительно увозила Людмилу Викторовну. Гипертонический криз на фоне острого стресса. Она провела неделю в кардиологии под присмотром частной сиделки — Оксана, конечно же, не собиралась мыть ей ноги. Я не звонила, не писала, не приезжала. Мои цветы ей были бы ядом, а фальшивое участие — лицемерием, на которое у меня больше не было сил.
На следующее утро, как и было обещано, Сергей Петрович подал исковое заявление в суд. Процесс был не быстрым. «Лира», лишенная своего стержня в лице Людмилы Викторовны, пыталась сопротивляться. Их юристы строили хитроумные, но шаткие защиты, пытались оспорить экспертизу, просили отсрочки. Артем, вернувшийся срочно из «отпуска», на заседаниях выглядел потерянным и злым одновременно. Он бросал на меня ненавидящие взгляды, но при приближении опускал глаза. Страх перед системой, которую он считал своей игрушкой, оказался сильнее ненависти.
Людмила Викторовна на первое заседание пришла. Она сильно постарела за месяц. Дорогой костюм висел на ней, как на вешалке, рука с трудом поднималась, чтобы подписать документы. Она больше не смотрела на меня с высокомерием. Она смотрела сквозь меня, будто я была не человеком, а неотвратимым стихийным бедствием, проклятием, с которым нельзя спорить, а можно лишь пережить.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, умным лицом, вела процесс жестко и без пристрастия. Она видела перед собой типичную историю: семейный бизнес, серые схемы, дележ имущества. Когда наш юрист представлял доказательства — выстроенную цепочку платежей от госконтракта больницы через «Лирy» и фирмы-прокладки к счету застройщика, продавшего квартиру Артему, — в зале стало тихо. Это была не эмоциональная речь, а холодная математика. Два плюс два.
Через четыре месяца суд вынес решение: признать дарственную на квартиру Артема недействительной. Квартира подлежала изъятию и обращению в доход государства как имущество, приобретенное на незаконно полученные средства. Формально — в счет погашения налоговой задолженности «Лиры». Артему и его семье давалось три месяца на освобождение жилья.
Истерика Оксаны в коридоре суда была слышна на весь этаж.
—Куда мы пойдем?! С ребенком! На улицу?! Это наши стены! Это я выбирала обои!
Артем молча бил кулаком по бетонной стене,сбивая кожу с костяшек.
Я проходила мимо, не замедляя шага. Максим, присутствовавший на заседаниях как формальный свидетель, попытался меня остановить.
—Алина, нельзя же так! Они же семья! Где они будут жить?
—Снимай им жилье, Максим, — ответила я, не останавливаясь. — У тебя ведь есть своя зарплата. Или попроси маму продать очередную безделушку. У нее, наверное, еще остались.
Параллельно с гражданским иском, который мы выиграли, налоговая и правоохранительные органы, получив из суда копии документов и заключений, возбудили свои проверки. Это уже была не наша работа. Это был неумолимый маховик, который мы только подтолкнули. «Лира» не выдержала двойного удара. Фирма признала часть претензий, заплатила огромные штрафы, контракты с больницей были расторгнуты. Репутация была уничтожена. Бизнес, построенный на пафосе и связях, рассыпался за полгода.
Я же подала на развод. Максим сначала не верил, потом умолял, потом злился.
—Мы же столько лет вместе! Из-за чего? Из-за обид на маму? Мы можем начать все с чистого листа!
—Чистый лист, Максим, не начинается на исписанной, грязной бумаге, — сказала я ему во время нашей последней, спокойной беседы за кухонным столом. — Ты не предал меня однажды. Ты выбирал их каждый день. Каждый раз, когда соглашался с тем, что я «не из того круга». Каждый раз, когда молчал. Наш брак умер не вчера. Он умер пять лет назад. Мы просто хоронили его все это время.
Он плакал. Мне было его жаль. Но жаль — не значит простить и вернуть. Я не могла больше делить жизнь с человеком, чья моральная гибкость оказалась предательством. Мы разделили совместно нажитое без скандалов. Квартиру, купленную с его «сбережениями», я ему оставила — мне она была не нужна, она была частью их мира. Я взяла только свои личные сбережения, машину и достоинство. Больше мне ничего было не надо.
В день, когда решение по разводу вступило в силу, я встретилась с Сергеем Петровичем. Не в его кабинете в «ракушке», а в тихом парке. Была ранняя осень, падали желтые листья.
—Ну что, дочь, — сказал он, глядя на аллею, — отомстила?
Я долго молчала,подбирая слова.
—Нет, Сергей Петрович. Не отомстила. Месть предполагает, что ты опускаешься до уровня обидчика. Я просто… восстановила баланс. Вернула себе право на уважение. Пусть даже в такой жестокой форме.
—А что теперь с пустотой? — спросил он, вспоминая свой старый вопрос.
—Она есть, — призналась я. — Но она не страшная. Она как чистая комната после того, как вынесли старый, пыльный хлам. В ней можно дышать. Можно начать расставлять новую мебель. Свою.
Он кивнул, удовлетворенный.
—Значит, всё было не зря. А они… как ваша бывшая семья?
Я пожала плечами.Я знала это из обрывочных разговоров общих знакомых, которым всегда нужно было поделиться сплетней.
—Артем с Оксаной развелись. Квартиру продали, деньги ушли на долги. Оксана уехала к родителям, Артем снимает комнату на окраине. Людмила Викторовна продала дом и переехала в маленькую двухкомнатную квартиру в спальном районе. Она почти ни с кем не общается. Говорят, много читает. Максим… Максим пытается строить свой маленький бизнес, без мамы. Получается плохо.
— Не жалеешь?
—Нет, — мой ответ был честным. — Жалость — это чувство к жертве. Они не жертвы. Они авторы своей судьбы. Как и я. Просто мой сценарий оказался крепче.
Мы попрощались. Я знала, что вряд ли увижу его снова. Его работа была сделана. Моя — тоже.
Прошел год. Я сменила работу, ушла из «Вектора» в международную компанию, где ценили мой аналитический ум и знание права. Я сняла светлую квартиру с видом на парк. Иногда по вечерам я сидела у окна с чашкой чая и слушала тишину. Она мне нравилась.
Однажды в почтовом ящике я нашла конверт. Без обратного адреса, с печатным текстом на листе: «Прости. Л.В.».
Я долго смотрела на эти два слова.Потом аккуратно разорвала письмо и выбросила. Прощение — это не то, что можно взять у того, кому ты причинил боль. Это дар, который ты даешь себе сам. Я не была готова его дарить. Может быть, никогда не буду. И это было тоже мое право.
Я жила. Не праздновала триумф, не купалась в славе мстительницы. Я просто жила своей жизнью. Спокойной, упорядоченной, честной. Иногда мне снился тот юбилейный вечер пять лет назад. Но теперь во сне я не стояла на кухне в шелковой блузке. Я просто разворачивалась и уходила. И дверь за мной закрывалась беззвучно.
Эмоциональный крючок (финальный):
Как-то раз,проходя мимо витрины дорогого ювелирного магазина, я увидела свое отражение. Женщина в строгом пальто, с уверенной осанкой, со спокойным, умиротворенным лицом. Я не узнавала в ней ту Алину, которая когда-то резала «Оливье» идеальными кубиками, надеясь на милость.
Я поймала свой взгляд в отражении и тихо,про себя, сказала:
«Спасибо.Спасибо той, кто не сломалась тогда. Кто вместо того, чтобы плакать над салатом, пошла и выстроилa себя заново. Кирпичик за кирпичиком».
Потом я повернулась и пошла дальше.Впереди был обычный зимний вечер, возможно, встреча с новыми друзьями, возможно, просто книга и чай. Моя жизнь. Настоящая. Без приглашений, которых ждешь. И без подарков, которые несешь, как приговор. Просто жизнь. Которая, как оказалось, и есть самый ценный дар, когда ты наконец разрешаешь себе ей жить.