— Ты что, серьёзно? В Новый год к каким-то друзьям? — Свекровь Галина Михайловна стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, словно я только что сообщила о планах переехать на Марс.
— Галина Михайловна, ну мы же обсуждали... — я вытирала руки о полотенце и старалась держать голос ровным.
— Ничего мы не обсуждали! — перебила она. — Костя сказал что-то невнятное про какие-то планы, но я думала, это шутка.
Костя в этот момент благоразумно скрылся в гараже под предлогом проверить давление в шинах. Мужчины всегда знают, когда нужно срочно заняться автомобилем.
— Это не шутка, — я села за стол и пододвинула к себе чашку остывшего чая. — Мы с Костей хотим встретить Новый год по-другому в этом году.
— По-другому! — свекровь всплеснула руками. — Семь лет подряд вы приезжали к нам, и всё было нормально. Что изменилось?
Что изменилось? Всё. И ничего. Как объяснить человеку, который видит традицию священной, что иногда эта самая традиция превращается в тихий, ежегодный кошмар?
Я помнила первый новогодний вечер в этом доме. Тогда я была молодой невестой, растерянной и старающейся всем угодить. Галина Михайловна встретила нас с распростёртыми объятиями и тазом оливье размером с автомобильное колесо.
— Ксюшенька, помоги мне нарезать овощи для закусок, — попросила она тогда, и я с радостью кинулась выполнять.
Мы нарезали овощи целый час. Потом раскладывали их на тарелках ещё полчаса. Потом Галина Михайловна переделывала мою раскладку, потому что "огурцы должны чередоваться с помидорами, а не лежать кучкой".
К приходу остальных гостей — брата Кости с женой и дочкой, сестры свекрови с семейством — я уже устала так, словно разгрузила вагон картошки.
— Вот молодец какая, помощница, — похвалила меня свекровь перед всеми, и я глупо улыбалась, не понимая ещё, что это была не благодарность, а демонстрация правильной модели поведения для других женщин семьи.
Второй год был похож на первый. И третий. К пятому году я уже знала наизусть всё меню, всех гостей и даже последовательность тостов, которые произносил свёкор.
— За семью! За то, чтобы мы всегда были вместе! — говорил Иван Петрович, и все дружно чокались.
Я тоже чокалась и улыбалась, но где-то внутри росло странное чувство — будто я исчезаю. Растворяюсь в этом доме, в этих традициях, в этом бесконечном оливье.
— Ксения, ты меня слышишь? — голос свекрови вернул меня в настоящее.
— Слышу.
— Тогда объясни, что происходит. У нас что, плохая семья? Мы тебя чем-то обидели?
— Галина Михайловна, дело совсем не в этом...
— А в чём же? — она села напротив, и я увидела в её глазах искреннее недоумение. — Новый год — это семейный праздник. Всегда был и будет.
Для неё это была аксиома, не требующая доказательств. Как то, что земля круглая, а снег белый.
— А если у меня другое мнение? — осторожно спросила я.
— Другое мнение? — свекровь нахмурилась. — Ты же не девочка, должна понимать, что семья — это главное.
Я смотрела на неё и думала: а что такое семья? Это люди, связанные кpовью? Или те, с кем тебе хорошо? С кем ты можешь быть собой, а не версией себя, которую от тебя ожидают?
Мои друзья — Светка, Пашка, Димон и Иришка — предложили встретить Новый год на съёмной даче под Звенигородом. Без пафоса, без обязательной красной икры и заливного. Просто мы, гитара, камин и честные разговоры до утра.
— Поехали, — написала мне Светка в декабре. — Нас уже четверо, с вами будет шестеро. Идеально.
Я показала сообщение Косте. Он долго молчал, потом сказал:
— А что, звучит неплохо.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — он обнял меня. — Знаешь, я тоже устал каждый год изображать радость от папиных анекдотов про оленей.
Мы засмеялись, и в тот момент решение было принято.
Но сообщить об этом родителям оказалось сложнее, чем мы думали.
— Галина Михайловна, — я взяла свекровь за руку. — Я благодарна вам за все эти годы. Правда. Вы принимали нас, кормили, заботились. Но нам нужна... пауза.
— Пауза? — она отдёрнула руку. — От семьи не делают пауз, Ксения.
— Почему?
— Потому что так не принято!
Вот оно — главное слово. "Не принято". Невидимый закон, который управляет жизнями миллионов людей. Не принято отказываться от семейного ужина. Не принято иметь своё мнение, если оно расходится с мнением старших. Не принято жить так, как хочется тебе.
— Может быть, пора что-то менять? — тихо сказала я.
Свекровь встала так резко, что стул скрипнул.
— Это всё твои подруги тебе голову морочат! Эта ваша Светлана с её pазводами и сменой работы каждые полгода. Какой с неё пример?
— Светка — прекрасный человек, — я тоже поднялась. — Она честная. Она не живёт в браке, который давно умеp, только потому что "так принято".
— Ах вот как! — лицо Галины Михайловны побагровело. — Значит, ты считаешь, что и мне надо было бросить Ивана Петровича, когда было трудно? Когда он пил после сокращения с завода?
Я не знала об этом. Костя никогда не рассказывал, что его отец пил. Свекровь продолжала:
— Я терпела. Вытаскивала семью. Не бегала по подругам жаловаться, а держала дом. И мы выстояли. Вот что значит настоящая семья!
В её голосе звучала гордость и одновременно — что-то другое. Обида? Усталость? Я вдруг поняла: она завидует. Завидует мне, что я могу выбирать. Что я не считаю терпение и жертвенность единственно возможным способом жизни.
— Галина Михайловна, — я подошла ближе. — Я восхищаюсь вашей силой. Правда. Но это был ваш выбор. И он достоин уважения. Как и мой.
— Твой выбор — это эгоизм, — отрезала она. — Думаешь только о себе.
— Нет. Я думаю о нас с Костей. О том, чтобы наш брак не превратился в обязанность. В ритуал, который выполняется по инерции.
Свекровь открыла рот, чтобы возразить, но тут вошёл Костя.
— Мам, давай спокойно, — сказал он.
— Костенька, — Галина Михайловна повернулась к сыну. — Скажи ей, объясни. Новый год — это...
— Я знаю, мам, — он положил руку ей на плечо. — И я понимаю, почему тебе важно, чтобы мы были вместе. Но мы не отказываемся от семьи. Мы просто хотим один раз сделать по-другому.
— Один раз, — повторила она. — А потом будет второй. Третий. И что, я должна встречать Новый год одна?
— У вас же будут Серёжка с Аллой и детьми, — напомнил Костя. — Плюс тётя Вера с дядей Колей.
— Это не то, — свекровь отвернулась к окну. — Совсем не то.
И я вдруг увидела её по-другому. Не грозную хранительницу традиций, а пожилую женщину, которая боится потерять контроль. Которая строила свою жизнь вокруг семьи, и теперь эта семья начинает рассыпаться, уходить, жить своей жизнью.
— Галина Михайловна, — я обняла её за плечи. — Мы приедем первого января. Привезём подарки. Пообедаем вместе. Расскажем, как встретили Новый год. Хорошо?
Она молчала. Потом тихо сказала:
— Я ведь всю жизнь для семьи. Думала, что и вы...
— Мы тоже для семьи, — мягко сказал Костя. — Только для своей. Мы с Ксюшей — это тоже семья.
Свекровь вздохнула — долго, устало.
— Делайте, как знаете. Всё равно я ничего не решаю.
Она ушла к себе в комнату, и мы с Костей остались на кухне вдвоём.
— Как думаешь, она простит? — спросила я.
— Мама? Обязательно. Ей просто нужно время привыкнуть, что мы взрослые.
Тридцать первого декабря мы ехали в Звенигород по заснеженной трассе. Костя вёл машину, я смотрела в окно на бегущие мимо деревни, и на душе было спокойно. Может быть, впервые за много лет.
— Не жалеешь? — спросил муж.
— Нет, — я взяла его за руку. — А ты?
— Тоже нет. Знаешь, может, это прозвучит странно, но сегодня я чувствую себя свободным.
Дача оказалась уютной — деревянный дом с большой печкой, скрипучими половицами и видом на лес. Светка встретила нас в огромном свитере и с бокалом глинтвейна в руке.
— Наконец-то! А мы тут уже заскучали. Димон пытается растопить камин, но пока получается больше дыма, чем огня.
Мы смеялись, готовили ужин вместе — кто резал овощи, кто жарил мясо, кто возился с тестом для пиццы. Никакого оливье. Никаких обязательных салатов, которые никто особо не любит, но все едят, потому что "так надо".
В полночь мы вышли на крыльцо, подняли бокалы с шампанским и смотрели на звёзды. Тихо падал снег. Где-то вдалеке раздавались редкие хлопки фейерверков.
— За нас, — сказала Иришка. — За то, что мы есть.
— За свободу выбора, — добавила я.
Мы чокнулись, и я вдруг подумала о свекрови. Интересно, что она сейчас делает? Поднимает бокал с Иваном Петровичем и остальными? Вспоминает нас? Обижается?
— О чём задумалась? — Костя обнял меня.
— О твоей маме.
— Она сильная. Переживёт.
— Знаешь, мне её искренне жаль. Она всю жизнь жила по правилам, которые придумала не она. И считает, что счастье — это когда все вокруг тоже живут по этим правилам.
— А счастье — это что? — спросил Димон, который как раз подошёл к нам.
Я подумала.
— Когда ты можешь быть собой. И не бояться осуждения.
Первого января мы действительно приехали к родителям. Привезли торт и подарки. Галина Михайловна встретила нас сдержанно, но без открытой враждебности.
— Ну что, хорошо встретили? — спросила она, наливая чай.
— Замечательно, — Костя улыбнулся. — Мам, спасибо, что поняла.
— Я ничего не поняла, — отрезала она. — Но вы взрослые люди, вам решать.
Мы сидели на кухне, пили чай с тортом, и свекровь рассказывала, как её внучка подавилась конфетой, и все испугались. Как свёкор произнёс новый тост — самый длинный за всю историю семейных застолий.
— Десять минут говорил, — Галина Михайловна покачала головой. — Я уже думала, он до утра не закончит.
Мы смеялись, и я вдруг поняла: вот она, настоящая близость. Не когда ты обязан приезжать, а когда хочешь. Не когда терпишь и делаешь вид, а когда по-настоящему рад видеть этих людей.
Уезжая, я обняла свекровь.
— Спасибо, Галина Михайловна.
— За что? — она удивлённо посмотрела на меня.
— За то, что отпустили.
Она помолчала, потом тихо сказала:
— Я всё думала, почему вам так важно было уехать. И, кажется, поняла. Вы хотели почувствовать себя отдельной семьёй. Не частью нашей, а своей собственной.
— Да, — я кивнула. — Именно так.
— Знаешь, я ведь тоже когда-то хотела... — она запнулась. — Но тогда было другое время. Другие правила.
Мы стояли на крыльце, и снег снова начал падать — крупными, мягкими хлопьями.
— Никогда не поздно что-то изменить, — сказала я.
Свекровь улыбнулась — впервые за все эти дни по-настоящему.
— Может быть. Может быть, ты права.