Водка — не просто жидкость в графине. Это и лекарь, и адвокат, и исповедник в одном лице. Особенно когда дело доходит до тоски вперемешку с безысходностью — той самой, что подкатывает к горлу, как туман над Невой в ноябре. Стоит глоток — и мозг отпускает рукоять контроля. «Укололся и забылся» — не про шприц, а про рюмку. Правда, сейчас я почти не пью. Дел невпроворот, а сто грамм — и всё, как будто у тебя отключили внутреннего надзирателя: дела — в сторону, ответственность — под лавку. А когда человек, как говорит мой старый коллега, «доживает эпоху», — каждая минута на вес золота.
Но раньше… О, раньше!
Бывало, появляется комиссия из Лицензионно-разрешительной системы — унылые лица, папки, упрёки. А ты им — не то чтобы взятку, нет, просто «культурный стол»: селёдка, хлеб, да рюмочка «Белой». Не для взятки, а для доверия! И вот — чудо: акт уже не про нарушения, а про «частичное соответствие с учетом объективных обстоятельств».
А помню эпизод в служебной командировке: простудился под Архангельском. Наш начмед дивизии, знаток фольклорной медицины, предложил «ночной коктейль»:
— Стакан горячего чая, ложка лукового сока (жгучего, слезы лить начнёшь), и две ложки спирта. Выпил — и в койку.
Утром встал — как будто и не болел. Готов выполнять план задание.
Но вот случай в Тярлево — тот вообще из разряда «жизнь как анекдот с философией на дне».
1995 год. «Вакенхат Нева». Поселок под Павловском. Я — в форме, с фонариком и блокнотом, охраняю частные домики иностранных менеджеров фабрики «Филипп Морис». Прямо напротив поста — дом португальца Карлоса, главного инженера. Забор, ворота, охрана. Всё чинно.
И вот однажды — грохот! Днем. Через дорогу — «Нива» летит, как будто её пушкой выстрелили. Врезается в бетонный столб ограды со скоростью, будто водитель решил испытать теорию относительности. Машина — хлам. Металл скручен, стёкла — в пыль. Я бегу, думаю — точно труп. А нет! Из-под обломков выбирается капитан-лейтенант, чуть помят, но цел. Ни царапины!
— Вы живы? — спрашиваю.
— Жив, — говорит. Глаза — в тумане, но вежливый: — Спасибо, товарищ.
Тут подходит жена Карлоса — худенькая, с аптечкой. Спрашивает на английском, не ранен ли моряк. Я перевожу, как могу: уровень у меня тогда был «средний разговорный» — в ЧОПе заставляли учить.
Выясняется: у офицера жена ушла. Причина— «no money, no honey». Он в горе, решил «пропустить стаканчик». Один. Потом второй. А третий — уже не помнил.
И тут португалка смотрит на меня прямо в глаза и с искренним недоумением спрашивает:
— Why didn't he go to a psychologist? (А почему он не пошёл к психологу?)
Я на секунду задумался. Ветер шевелил остатки «Нивы», где-то лаяла собака.
— Madame, (Мадам), — говорю, — He went to a psychologist. In Russia, we keep our psychologists in bottles. Sometimes they go to church, and sometimes they go to a tavern. He chose the latter. It's our way of... how can I put it... restoring our inner balance.(он пошёл к психологу. Просто у нас, на Руси, психолог хранится в бутылке. Бывает — в церковь идут, бывает — в кабак. Он выбрал второй. Это наш способ… как бы это сказать… восстановления внутреннего равновесия).
Она молчит. Потом кивает — не одобрительно, но с пониманием.
— In Portugal… — начинает она, — …we talk. With family. With priest. With doctor.( мы разговариваем. С семьей. Со священником. С врачом).
— We're talking to the doctor, too. (У нас тоже с доктором говорим), — усмехнулся я. — Only the doctor has 40% ethyl alcohol. And he works seven days a week.(Только доктор— 40% этиловый спирт. И работает без выходных).
Фразы на английском вставил не ради понтов, а ради антуража.
Португалка улыбнулась. Слегка. Горько.
А я потом долго думал, стоя у разрушенного забора: как же по-разному люди лечат боль. У кого-то — терапия и чай с мятой, у кого-то — исповедь в соборе, а у нас, простых, — тишина, рюмка и старая песня по радио. Не потому что мы грубее или глупее. Просто у нас боль — не выговаривают. Её пропивают. Не в смысле растрачивают, а в смысле — переживают, растворяют в себе, как спирт в воде.
И, знаете, иногда это работает. Пусть и на короткое время.
Ведь главное — не упасть. А если упал — встать. Даже если для этого пришлось сначала «уколоться»… и забыться.