Дверь захлопнулась за спиной с таким облегчающим звуком, будто отсекла весь внешний мир — удушливую жару улицы, грохот метро, бесконечные требования начальства. Катя прислонилась лбом к прохладной поверхности, закрыла глаза. Тридцать пять, кредитный аналитик, восемь часов на ногах, три отчёта сданы в последнюю секунду. Но сейчас — тишина. Её тишина. Её маленькая крепость, двушка в панельной девятиэтажке, выстраданная, выбитая, купленная на её же, ещё до брака, накопления и огромную ипотеку. Зато своя.
Она скинула туфли, почувствовав под босыми ногами прохладный ламинат, и потянулась к выключателю. Свет не загорелся. Странно. И тут до неё донеслись звуки. Не телевизор — гул голосов, смешок ребёнка, скрип чужого чемодана о её прихожую.
Сердце ёкнуло и замерло.
Катя шагнула в коридор. Картина открылась как в дурном сне. Её аккуратный стеллаж для обуви был сдвинут, и на его месте громоздилась груда чемоданов, сумок и даже какой-то клетчатый бау́л. Из гостиной доносился знакомый, но сейчас чужой голос — властный, визгливый. Голос свекрови, Людмилы Петровны.
Катя медленно вошла в комнату. Они были все. Сергей, её муж, стоял у окна, спиной к двери, будто изучал что-то на соседней крыше. Его мать, Людмила Петровна, в своём неизменном стёганом жилете, уже хозяйски расставляла на серванте привезённые фотографии в рамках — свои, семейные. Сестра Сергея, Оля, сидела на диване, уткнувшись в телефон, а её пятилетний сын Ваня гонял машинкой по только что вымытому Катиному полу. Рядом восседал Игорь, муж Оли, развалившись в кресле и щёлкая каналами её телевизора.
— Катюша пришла! — первым её заметил Игорь и лениво махнул рукой.
Людмила Петровна обернулась. На её лице расплылась широкая, неестественная улыбка.
— Ой, родная, наконец-то! Мы уж заждались. Чайник кипел два раза.
Катя не могла вымолвить ни слова. Она перевела взгляд на Сергея. Он наконец повернулся. Лицо у него было серое, виноватое. Он избегал её глаз.
— Сергей? — только и смогла выдавить она.
Он тяжело вздохнул, сделал шаг вперёд.
— Кать, не кипятись. Они… они погостят немного. У Оли и Игоря съёмная хата прогорела, хозяин выгнал. С мамой тоже ситуация… короче, им некуда. Пару недель, пока не найдут варианты.
— Пару недель? — Катя услышала свой голос со стороны, тонкий и дрожащий. — И… и это всем вместе? Здесь?
— Ну да, — вмешалась Оля, не отрываясь от экрана. — Мы в гостиную, мама на раскладушку в Ванинку, он с нами. Тесноты не будет.
— А меня кто-то спросил? — голос Кати набрал громкости. — Это мой дом! Вы могли хотя бы предупредить!
Людмила Петровна тут же надула губы.
— Катюша, что за тон? Мы же семья. В семье так не разговаривают. Сереженькин дом — это наш дом. Он сын мне единственный. Разве мы чужие?
Катя смотрела на Сергея, умоляя глазами. Вступайся. Объясни им. Скажи что-нибудь. Но он лишь опустил голову и пробормотал:
— Кать, ну что тут такого… Все в жизни бывает. Неудобно же отказывать родне.
Ребёнок громко засмеялся, тараня машинкой ножку её стола. Игорь громко зевнул. Катя почувствовала, как ком подкатывает к горлу — от бессилия, от предательства, от наглости этого вторжения. Сейчас она либо расплачется, либо начнёт кричать и крушить всё вокруг. Но сил ни на то, ни на другое уже не оставалось. Только пустота и ледяная тяжесть где-то под рёбрами.
— Ладно, — прошептала она, не узнавая свой голос. — Ладно. Сегодня. Обсудим завтра.
Она развернулась и прошла в спальню, их с Сергеем комнату. Захлопнула дверь. Оперлась о неё руками. Дышать было трудно.
Вечером они ели её же суп, разогретый Людмилой Петровной, которая на своей же кухне вела себя как заправский шеф-повар, покрикивая на Олю. Катя молчала. Сергей тоже. Разговор вертелся вокруг их проблем, долгов, плохих хозяев. Ни слова извинения, ни тени благодарности. Как будто так и надо.
Ночью Катя ворочалась, слушая, как через стенку в гостиной храпит Игорь. Сергей лежал рядом мёртвым грузом, притворяясь спящим. Она уже почти проваливалась в беспокойный сон, когда услышала шёпот из коридора. Приглушённый, но ясный голос Людмилы Петровны:
— …не волнуйся, сынок. Пропишешь нас временно, вот и всё дело. Формальность. А то она, не ровён час, тебя самого на улицу выгонит. У нас права есть, мы твоя кровь. А она кто? Жена. Жены приходят и уходят…
Катя замерла, не дыша. Лёд под рёбрами сменился острым, режущим страхом.
Сергей что-то пробормотал в ответ неразборчиво.
— Спи, спи, — успокаивающе прошептала свекровь. — Всё устроим. Главное — не размякать.
За дверью послышались тихие шаги. Катя лежала в темноте, широко открыв глаза, и смотрела в потолок. Её крепость была взята без единого выстрела. И теперь внутри её стен зрел тихий, чёрный заговор.
Утро началось не с будильника, а с громкого стука кастрюль и властного голоса Людмилы Петровны, доносящегося с кухни. Катя открыла глаза. Место Сергея в постели было пусто. Она лежала, слушая чужие звуки в своей квартире, и пыталась убедить себя, что всё это дурной сон. Но запах чужой жареной картошки, густой и приторный, стелился по всем комнатам, уничтожая последние остатки иллюзий.
Она натянула халат и вышла. Картина в гостиной была сюрреалистичной: на её диване, смятом и покрытом какими-то чужими пледами, спал Игорь, укрывшись с головой. На полу валялись игрушки Вани. Её книги на полке были сдвинуты, а на их место кто-то поставил коробку с гвоздями и старый радиоприёмник.
Но главное действо разворачивалось на кухне.
Людмила Петровна, стоя у её плиты, командовала Олей, которая сонно натирала морковь. На столе, заваленном крошками и каплями варенья, красовалась опустошённая банка её дорогого кофе, купленного по акции и припрятанного на особые случаи. Рядом стояла её любимая кружка с котом — в ней темнел густой осадок.
— С добрым утром, соничка, — бросила Людмила Петровна через плечо, ловко переворачивая на сковороде яичницу. — Мы уж завтракаем. А тебе чего приготовить? Яичницу доесть?
— Где мой кофе? — тихо спросила Катя, глядя на пустую банку.
— А, этот? — Оля мотнула головой в сторону банки. — Мы вчера с Игорем попробовали. Нормальный такой. Только кислинка есть. Мы его доделали, чтобы зря не пропадал. Ты же на диете сидишь, наверное? Мы тебе помогли.
Катя почувствовала, как по телу разливается жар. Она подошла к раковине, чтобы налить воды. Её стеклянный графин для воды стоял в стороне, а под краном красовалась трёхлитровая банка с запотевшими, жирными стенками — явно привезённая с собой.
— И графин, кстати, я убрала, — заметила свекровь. — Несерьёзно это. В банке надёжнее, да и больше влезает. А твой на балконе, пусть постоит.
Катя молча взяла свою кружку, ополоснула её и попыталась открыть шкафчик, где хранились чаи. Шкафчик не поддавался.
— Он немного заедает, — пояснила Людмила Петровна. — Я его вчера почистила, а теперь дверцу поправить не могу. Ничего, привыкнешь — надо с нажимом.
В этот момент в кухню вошёл Сергей, уже одетый для работы. Он избегал смотреть на Катю, уткнувшись в телефон.
— Сергей, — начала Катя, сжимая кружку в руках. — Нам нужно поговорить. Сейчас.
— Кать, некогда, — пробурчал он, наливая себе чай из заварочного чайника, который она не узнавала. — Опоздаю. Вечером.
— Какого чёрта «вечером»?! — сорвался у неё крик. Она больше не могла. — Ты видишь, что тут происходит? Это мой дом! Они едят мою еду, ломают мою мебель, выкидывают мои вещи!
В гостиной зашевелился Игорь, недовольно крякнув. Людмила Петровна поставила сковороду с грохотом.
— Опять сцены с утра пораньше, — вздохнула Оля. — Сереж, уйми свою истеричку. Спокойно позавтракать нельзя.
Сергей покраснел. Он резко повернулся к Кате, и в его глазах вспыхнула не вина, а раздражение.
— Хватит кричать! Мать старается, завтрак готовит, а ты ноешь из-за какого-то кофе! Они в беде, Катя! Пойми! Родня! Неудобно же!
— Мне неудобно! — парировала Катя, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия. — Они вторглись в мою жизнь без спроса! И ты им помог! Сколько это будет продолжаться? Неделю? Месяц? Они уже планируют, как прописаться здесь!
Последние слова повисли в воздухе. Сергей отчётливо побледнел. Людмила Петровна замерла у плиты, её спина напряглась.
— Кто тебе наговорил? — тихо спросила свекровь, не оборачиваясь. — Сны, что ли, дурные приснились?
— Я не глухая, — холодно сказала Катя, глядя на Сергея. — Я всё слышала прошлой ночью.
Сергей опустил глаза. Он проиграл, и ему было неловко, но, как казалось Кате, не из-за содеянного, а из-за того, что попался.
— Вздор всё, — отмахнулась Людмила Петровна, но её голос потерял прежнюю уверенность. — Разговоры впустую. Иди умывайся, Катюша, завтрак стынет.
Катя поняла, что разговаривать здесь и сейчас бесполезно. Они все против неё. Она вышла из кухни, ощущая на спине их колючие взгляды. Оставшись одна в ванной, она глубоко дышала, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было действовать. Но как?
Она вспомнила про шкафчик в прихожей, где Сергей хранил свои бумаги — гарантии на технику, инструкции. Если они что-то планировали, следы должны были быть там. Дождавшись, когда Сергей уйдёт на работу, а Людмила Петровна утащит Ваню в ванную мыть руки, Катя под предлогом поиска ключей подошла к шкафчику.
Она открыла его. Папки с её документами были сдвинуты в угол. На первый план кто-то выложил стопку свежих, ещё хрустящих бланков. Катя вытащила их. Это были формы заявлений о регистрации по месту пребывания. В нескольких графах уже стояли черновые пометки, сделанные рукой Сергея. ФИО Людмилы Петровны. ФИО Ольги. Адрес — этот адрес, её квартира. В графе «собственник» было чисто. Его, видимо, должны были заполнить позже, подсунув ей бумагу на подпись «по доверенности» или когда она «в хорошем настроении».
Катя прислонилась лбом к прохладной стенке шкафа. Страх сменился ледяной, трезвой яростью. Это была не просто наглость. Это был продуманный захват. Её муж был не слабовольной жертвой, а соучастником. И они уже начали приводить свой план в действие.
Она аккуратно положила бланки на место, сфотографировав их на телефон. Доказательства были. Теперь нужно было решить, что с ними делать. Сидеть сложа руки и ждать, пока они оформят себе законные права на её жильё, она не могла. Война была объявлена, даже если она одна в ней пока и не стреляла.
Следующие два дня Катя жила как в тумане. Она ходила на работу, выполняла свои обязанства автоматически, а вечерами возвращалась в квартиру, которая всё меньше напоминала её дом. Теперь это была враждебная территория, где каждый звук, каждый предмет напоминал о вторжении.
Вещи продолжали исчезать или менять своё место. Любимая ваза, подаренная подругой, оказалась задвинута в дальний угол серванта, а на видном месте красовалась гипсовая статуэтка тумба-юмба с отбитым ухом, принадлежавшая Людмиле Петровне. На дверце холодильника магнитиками из Сочи теперь крепился листок с расписанием, кто и когда моет посуду. Её имени в расписании не было, но посуда, естественно, была общая.
Кульминацией стало утро субботы. Катя, мечтая наконец выспаться, была разбужена в семь утра дрелью. Игорь, никого не спросив, решил прикрутить к стене в гостиной кронштейн для телевизора, чтобы «лучше было видно с дивана». Стена была несущая, сверло выгрызало бетон с душераздирающим визгом. Катя выскочила из комнаты в одном халате.
— Что вы делаете?! — закричала она, перекрывая шум. — Это моя стена! Вы не имеете права ничего сверлить!
Игорь обернулся, держа в руках грохочущий инструмент. Его лицо выражало искреннее недоумение.
— Мешаю? Извини. Но телевизор надо вешать, а то неудобно. Часик, не больше. Иди спи дальше.
— Выломать дверь, сломать шкаф, теперь стену сверлить! — голос Кати срывался на фальцет. — Немедленно прекратите!
В дверном проёме кухни появилась Людмила Петровна, вытирая руки об фартук.
— Катюша, уйми ты свой пыл. Мужчина дело делает. Тебе же лучше будет — современно, красиво. Ты всё драматизируешь.
— Прекратите! — повторила Катя, и в её тихом теперь голосе прозвучала такая сталь, что Игорь невольно отпустил курок дрели. Тот замолк. В квартире наступила хрупкая, звенящая тишина. Из спальни вылез, потирая глаза, Сергей.
— Опять что?
Катя оглядела их всех: мужа с помятым от сна лицом, свёкра с хищным блеском в глазах, зятя с дрелью в руках, Олю, выглядывающую из-за его спины с телефоном. Сейчас или никогда.
— Всем. В гостиную. Сейчас же. Без исключений, — произнесла она ледяным тоном, не допускающим возражений. И первой развернулась, чтобы идти.
Через пять минут они сидели, образуя немой круг. Катя — в своём кресле, напротив дивана, где устроились «гости». Сергей нервно ёрзал на краешке пуфика. Катя положила на журнальный столик перед собой папку. Не ту, с бланками, а другую — со всеми документами на квартиру.
— Обсуждение будет одно, — начала она, глядя не на родственников, а прямо на Сергея. — И последнее. Вы приехали без моего ведома и согласия. Вы живёте здесь уже неделю. Вы распоряжаетесь моими вещами, едите мою еду, ломаете мою мебель и собираетесь вешать что-то на мои стены. Это безобразие заканчивается. Сегодня.
Людмила Петровна фыркнула и хотела что-то сказать, но Катя резко подняла руку.
— Я не закончила. Сергей, это твоя родня. Но это — мой дом. Квартира куплена мной до брака. Ипотека оформлена на меня. Платежи из моей зарплаты. Все документы здесь, — она похлопала ладонью по папке. — Ты здесь прописан, и это даёт тебе право жить. Им — ничего не даёт. Никаких прав. Никаких.
— Какие документы, какие права! — не выдержала свекровь, её лицо залила краска. — Ты что, сына моего из дома выгоняешь?! Да как ты смеешь! Мы семья! Мы имеем право на кров! Сережа, скажи же ей!
Сергей молчал, уставившись в пол.
— Он ничего тебе не скажет, — холодно парировала Катя. — Потому что закон на моей стороне. А то, что вы устроили, называется самоуправством. И я имею полное право выгнать вас вон. Сию минуту.
— Ты… ты не имеешь души! — взвизгнула Оля. — У меня ребёнок! На улицу нас, что ли? Ты жадная, мелочная! Из-за какой-то твоей посуды и стенки сцены устраиваешь!
— Не из-за посуды, — тихо, но чётко сказала Катя. — Из-за моего дома. Который вы захватили. И я не собираюсь ютиться в углу ради вашей семьи. Я не собираюсь терпеть ваш бардак, ваши приказы и ваши планы меня прописать.
Она увидела, как дрогнули веки у Людмилы Петровны при слове «прописать».
— Я даю вам срок до вечера сегодняшнего дня, — продолжила Катя, поднимаясь с кресла. Её ноги были ватными, но голос звучал твёрдо. — Чтобы собрать все ваши вещи, ваш баул, вашу статуэтку и уехать. Куда угодно. К вечеру, чтобы вас здесь не было.
В комнате повисла гробовая тишина. Даже Ваня притих, чувствуя накал. Потом Людмила Петровна медленно поднялась. Её лицо исказила такая ненависть, что Катя невольно отшатнулась.
— Ах так? — прошипела свекровь. — Выгоняешь? Ну что ж… Тогда слушай сюда, хозяйка. — Она сделала шаг вперёд, тыча пальцем в сторону Сергея. — Это его квартира тоже! Он тут живёт! Он хозяин! И он разрешил нам быть здесь! Так что твои слова — пустой звук. Сынок, подтверди!
Все взгляды устремились на Сергея. Он был бледен как полотно. Он посмотрел на мать, на её горящие глаза, потом на Катю — на её замкнутое, каменное лицо.
— Сережа! — рявкнула мать.
Он открыл рот. Закрыл. Сглотнул. И прошептал, обращаясь к Кате:
— Кать… ну дай срок хоть до понедельника… Неудобно же…
Это было всё. Последняя капля. Всё её напряжение, вся боль, все дни унижений вырвались наружу единым, кристально ясным и громким потоком. Она не кричала. Она провозглашала.
— НЕТ! — её голос пробил тишину, как колокол. — Сын ваш здесь ничего не решает! Вы слышите? НИЧЕГО! Он здесь просто прописан! Хозяин здесь я! И мое решение — окончательное! Вечером чтобы вас здесь не было! Всё!
Она стояла, слегка дрожа, глядя на них поверх головы. На лицах застыло шокированное неверие. Они наконец поняли. Это не сцена. Это не истерика. Это приговор. Приговор, вынесенный той, у кого в руках были все юридические козыри и, как теперь выяснилось, стальная воля.
Людмила Петровна беззвучно шевельнула губами. Оля смотрела на неё, широко раскрыв глаза. Игорь мрачно отвёл взгляд. Сергей просто опустил голову в ладони.
Катя развернулась и пошла к себе в спальню. За спиной не было ни звука. Только тяжёлое, гнетущее молчание. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Руки тряслись. Она сделала это. Она сказала. Вопрос был в том, что они предпримут теперь. Уйдут ли? Или война только начинается по-настоящему?
Вечер наступил, но ни один чемодан не был собран. Атмосфера в квартире висела тяжёлым, зловещим пологом. Родственники не уехали. Они просто… игнорировали её. Они игнорировали сам факт её существования.
Катя сидела в спальне, прислушиваясь. Из гостиной доносились приглушённые голоса, хлопанье дверцы холодильника, обычные бытовые звуки. Как будто ультиматума и не было. Как будто её гневная речь — всего лишь неудачная реплика в плохой пьесе, которую все решили сделать вид, что не слышали.
Они не собирались уходить. Эта мысль, сначала тревожная, быстро переросла в твердую уверенность, а затем — в ледяную ярость. Они считали её слабой. Считали, что она пошумит и сдастся. Что женская истерика не стоит серьёзного внимания.
Катя вышла в коридор. Людмила Петровна и Оля молча смотрели телевизор. Даже не обернулись. Игорь что-то ковырял в своём телефоне. Сергей стоял на балконе, курил.
— Вы что, не поняли? — спросила Катя. Её голос прозвучал глухо в тишине. — Срок истёк.
Людмила Петровна медленно повернула голову. Её взгляд был пустым, как у рептилии.
— Катюша, не надо портить воздух. Иди спать. Завтра на работу.
Больше она не удостоила Катю ни словом. Такое тотальное, демонстративное пренебрежение было страшнее любой истерики. Они просто вычеркнули её из уравнения в её же собственном доме.
Сергей, вернувшись с балкона, попытался пройти мимо неё в комнату. Она схватила его за руку.
— Ты что, совсем не соображаешь? Они не уезжают! Ты слышал, что я говорила?
Он выдернул руку. В его глазах читалась усталость и раздражение.
— Отстань, Катя. Надоело. Видишь, никто не рвётся. Может, и правда, мать с Олей поживут пока? Ты же не бессердечная. Ваня-то ребёнок.
Он не называл Игоря. Видимо, тот уже стал частью интерьера. Катя поняла, что разговаривать бесполезно. Этот мужчина, её муж, был уже не на её стороне. Он растворился в этой пучине родственных связей и удобного безволия.
Она легла спать с одной мыслью: завтра она будет действовать. Если они не уважают её слова, пусть познакомятся с законом.
Утро следующего дня началось для неё как обычно — ранний подъем, быстрые сборы. Но внутри всё кипело. Она продумывала план: после работы она заедет в полицию, к участковому. Предъявит фотографии бланков, объяснит ситуацию. Самоуправство. Угроза мошенничества с регистрацией. Этого должно было хватить для начала.
Весь день на работе она была рассеянной. Коллеги спрашивали, всё ли в порядке. Она отмахивалась. Не время и не место для исповеди.
Возвращалась она домой с странным чувством — смесью страха и решимости. Подойдя к своей двери, она автоматически сунула ключ в замочную скважину. Ключ не повернулся. Она попробовала снова, нажала сильнее. Ничего. Металл упирался во что-то твёрдое внутри механизма. Она наклонилась и присмотрелась. Вокруг личинки замка были свежие, тонкие царапины. Следы отвёртки.
У неё похолодели руки. Она попробовала позвонить в дверь. Никто не открыл. Но из-за двери она отчётливо услышала сдержанный, приглушённый смех. Мужской. Игоря. Потом топот маленьких ног — Ваня бежал по коридору. Их специально не было слышно, но они не смогли полностью заглушить звуки жизни.
Их не было дома. Они были. И они заперли её снаружи. Сломали замок.
Катя отступила от двери, прислонилась к холодной стене подъезда. Дрожь охватила её с головы до ног. Это была уже не пассивная агрессия. Это был акт войны. Чистой воды.
Первой мыслью было вызвать полицию. Она набрала номер. Голос в трубке был спокойным, бюрократическим. Описала ситуацию: «Мне не открывают дверь в мою собственную квартиру. Замок, кажется, сломан. Внутри находятся люди, которых я не пускала, не являющиеся собственниками».
Дежурный обещал направить наряд. Ждать пришлось сорок минут. Катя сидела на ступеньке лестничной площадки, чувствуя себя бесправной и униженной у своего же порога.
Наконец, приехали двое полицейских — молодой и постарше, с усталым лицом. Она снова всё объяснила. Они позвонили в дверь. Дверь открыл Сергей. Увидев полицию, он побледнел.
— В чём дело, товарищи? — его голос дрогнул.
— Ваша жена заявляет, что её не пускают в квартиру. Замок сломан.
— Какие глупости! — из глубины квартиры раздался пронзительный голос Людмилы Петровны. Она появилась в прихожей, запахнув халат. — Это же наш сын! Муж! Какая жена? Она просто поссорилась с мужем и решила его наказать, в полицию нажаловаться! Семейная ссора, и всё!
— Они живут здесь без моего согласия! — сказала Катя, пытаясь говорить чётко. — Я просила их уехать. Они отказались. А теперь сломали замок!
— Да ничего мы не ломали! — возмутился Игорь, появившись за спиной тещи. — Он сам сломался, старый! Мы тоже ключом не могли открыть с утра, пришлось изнутри отпирать. А она, видите ли, сразу полицию!
Полицейские обменялись взглядами. Старший вздохнул. Он явленно видел эту ситуацию в сотый раз.
— Гражданка, документы на квартиру есть?
Катя протянула ему папку. Он бегло просмотрел свидетельство о собственности. Кивнул.
— Документы в порядке. Квартира ваша. Но здесь прописан супруг? — он посмотрел на Сергея.
— Да, я прописан, — быстро сказал Сергей.
— Видите! — воскликнула Людмила Петровна. — Законный муж! А это — его мать, сестра! Родственники! Это не какие-то посторонние! Она просто хочет семью разрушить!
Полицейский снова вздохнул. Он закрыл папку и вернул её Кате.
— Ситуация, конечно, неприятная. Но это гражданско-правовой спор. Семейные разборки. Мы не можем выгнать родственников вашего мужа из квартиры, где он сам прописан. Оснований для составления протокола о самоуправстве, пока они не применяли к вам насилие, нет. Замок… — он пожал плечами, — он мог сломаться сам. Рекомендую вам обратиться в суд с иском о выселении. Или решать вопрос миром.
— Миром? — голос Кати сорвался. — Они сломали мой замок! Они захватили квартиру!
— Захватили — громко сказано, — сухо заметил второй полицейский. — Они тут живут с ведома законно проживающего. Обращайтесь в суд.
Они развернулись и ушли. В их глазах читалось одно: «Разбирайтесь сами, нам это не интересно».
Дверь в квартиру оставалась открытой. За спиной Сергея стояла триумфующая Людмила Петровна. Её взгляд говорил яснее слов: «Ничего ты не сможешь сделать. Мы сильнее».
Катя стояла в подъезде, сжимая папку с документами так, что костяшки пальцев побелели. Беззаконие торжествовало под маской «семейного спора». Слеза бессильной ярости подкатила к горлу, но она с силой сглотнула её.
— Вызову слесаря, — сказала она ледяным тоном, глядя мимо Сергея, прямо в глаза его матери. — И запомните: вы выиграли один раунд. Но война только началась. Если вы думаете, что я сдамся, вы ошибаетесь.
Она развернулась и пошла вниз по лестнице. Ей нужно было куда-то идти. Ночевать у подруги. А завтра… Завтра она будет думать, как вести эту войну. Если полиция бессильна, если закон на её стороне, но его никто не хочет применять, нужно искать другие рычаги. Более жёсткие. Более изощрённые.
Главное — не сломаться сейчас. Главное — позволить ярости не выплеснуться наружу, а сконцентрироваться, превратиться в холодную, расчётливую сталь.
Они хотели войны? Они её получат. Но правила теперь установит она.
Ночь у подруги, Лены, прошла в бессонных размышлениях и горьких чашках чая. Лена, практичная и решительная, не давала Кате раскисать.
— Хватит рыдать, — говорила она строго, но не без сочувствия. — Слёзы — это то, чего они от тебя и ждут. Ты должна мыслить как полководец на чужой территории. Нужна стратегия. И специалист.
Утром, отпросившись с работы под предлогом плохого самочувствия, Катя пошла по адресу, который нашла Лена. Это был не пафосный офис в центре, а небольшой кабинет на первом этаже старого дома в спальном районе. На табличке было просто: «Юридические услуги. А.В. Кожин».
Внутри пахло старыми книгами, кофе и сигаретным дымом. За столом, заваленным папками, сидел мужчина лет пятидесяти, в простой тёмной футболке и потёртой кожанке-косухе. У него была короткая седая щетина и спокойные, очень внимательные глаза. Он не был похож на стереотипного адвоката. Он был похож на того, кто знает жизнь со всех, в том числе и самых неприглядных, сторон.
— Катя? Проходите, — его голос был низким, немного хрипловатым. — Лена звонила. Рассказывайте. Только без эмоций, пожалуйста. Факты, даты, документы.
И Катя рассказала. Всё по порядку. Покупка квартиры до брака, ипотека, внезапное появление родни, бланки регистрации, сломанный замок, беспомощность полиции. Кожин слушал, не перебивая, лишь изредка что-то помечая на листке. Когда она закончила, он откинулся на спинку стула и задумчиво потер переносицу.
— Классика жанра, — произнёс он наконец. — «Родственнички». Самые противные противники. Потому что всё прикрывается ширмой семьи. Полиция права в одном — это гражданский спор. Но они не совсем правы в другом. Давайте разложим по полочкам.
Он подвинул к себе листок и начал рисовать схему.
— Факт первый: квартира — ваша. Добрачная собственность. Это наш козырь. Факт второй: муж прописан — имеет право проживать. Факт третий: его мать, сестра, её муж и ребёнок — не собственники, не прописаны. Их вселение без вашего согласия — незаконно. Это основа.
Он посмотрел на Катю.
— Вопрос в том, что мы хотим. Быстро и жёстко или долго, но наверняка?
— Я хочу, чтобы они ушли. Вчера, — твёрдо сказала Катя.
— Понимаю. Но закон — не дубина. Он больше похож на канцелярский нож. Им нужно работать аккуратно. Вариант «быстро и жёстко» — это статья 330.1 УК РФ. «Самоуправство». То есть самовольное, вопреки установленному порядку, осуществление своего действительного или предполагаемого права, причинившее существенный вред. Сломанный замок — это вред. Но чтобы возбудили уголовное дело по этой статье против родственников… — он скептически хмыкнул. — Шансы есть, но мизерные. Слишком легко они могут сказать, что замок сломался сам, а вред не «существенный». Судья, скорее всего, вернёт дело. Это долгая история, которая вас ещё больше вымотает.
Катя почувствовала, как опускаются руки.
— То есть ничего нельзя сделать?
— Можно. Но по-другому. Основной путь — иск в суд. О признании утратившими право пользования жилым помещением и выселении. Проще говоря, мы требуем через суд, чтобы их выгнали. Плюс, если они уже где-то там прописались по вашим бланкам, требовать снятия с регистрационного учёта.
— А это долго?
— Минимум три-четыре месяца. А если они будут затягивать, подавать апелляции — и год не предел. И всё это время они будут жить у вас. Отравляя вам жизнь.
Катя закрыла глаза. Год. Она не выдержит.
— Но есть и другой путь, — продолжил Кожин, и в его голосе появились металлические нотки. — Не вместо суда, а параллельно. Мы делаем так, чтобы им стало жить у вас невыносимо. Невыносимо настолько, чтобы они предпочли уехать добровольно, ещё до первого судебного заседания. Это сэкономит вам время, нервы и деньги.
— Как? — с надеждой спросила Катя.
— Законно. Без криков, без рукоприкладства. Используя их же тактику, но оборачивая её против них. Вы — хозяйка. У вас есть права, которых у них нет. Первое: коммунальные услуги. Кто платит?
— Я. Все счёта на мне.
— Отлично. Вы можете, например, приостановить услуги, которые не являются жизненно необходимыми и за которые отвечаете вы. Интернет. Вы же его проводили на своё имя? Или кабельное телевизионное. Спокойно идёте к провайдеру и приостанавливаете договор на месяц. «В целях экономии». Пароль от Wi-Fi меняете.
— Они подключат свой, — сказала Катя.
— А вы не дадите. Это ваша квартира. Вы имеете полное право не разрешать установку постороннего оборудования. Следующее: режим тишины. Вы имеете право на отдых в своей квартире. Если они шумят ночью — вызываете полицию. Уже не по самоуправству, а по факту нарушения общественного порядка. Каждый раз. Протоколы — это уже документальная история для суда. Третье: вы не обязаны их кормить. Покупаете продукты только для себя, храните их в своей комнате в мини-холодильнике. Готовите, когда они не на кухне. Пусть сами решают свои продовольственные вопросы.
Он сделал паузу, давая ей осознать.
— Это психологическая война. Вы не нарушаете закон. Вы просто перестаёте создавать им комфортные условия. Вы выдерживаете их же холодность, но подкрепляете её действиями. Ваш муж, скорее всего, сломается первым. Ему будет неловко перед ними, неудобно перед вами. Он начнёт давить на них, чтобы они уехали, просто чтобы прекратить этот кошмар. А они, лишённые удобств, начнут ссориться между собой.
Катя слушала, и в её душе снова зажёгся огонёк. Не бессильной ярости, а холодной, расчётливой решимости.
— А что с этими бланками? — она достала телефон с фотографиями.
Кожин внимательно изучил снимки.
— Это серьёзно. Это прямое доказательство злого умысла. Пока они не подали заявление, это просто бумажки. Но намерение очевидно. Пригодится в суде. А пока… сделайте так, чтобы оригиналы этих бланков исчезли. Аккуратно. Чтобы они не могли их использовать, даже если решат действовать втихаря.
— Но это же… уничтожение доказательств?
— Нет, — адвокат улыбнулся впервые. Это была жёсткая, безрадостная улыбка. — Вы убираете со своей территории потенциально опасные предметы, которые не принадлежат вам и могут быть использованы для мошеннических действий против вас. Это превентивная самозащита. Фотографий с геолокацией и временем вполне достаточно для суда.
Он сложил руки на столе.
— Итак, план таков: начинаем «осаду». Вы делаете их пребывание максимально неудобным, законными методами. Параллельно я начинаю готовить исковое заявление. Как только они начнут давать слабину, мы наносим удар документами. Давление с двух сторон. Вопросы?
Вопросов не было. Был только путь вперёд. Трудный, изматывающий, но путь.
— Сколько стоит ваша помощь? — спросила Катя, чувствуя, как сжимается её ипотечное сердце при мысли о дополнительных расходах.
Кожин назвал сумму. Она была существенной, но не запредельной.
— Предоплата — половина. Остальное — после выселения. Деньги или нервные клетки, — он пожал плечами. — Выбирать вам.
Катя вынула кошелёк. Она выбирала войну. И теперь у неё появился опытный проводник в этой тёмной, юридической чаще. Она больше не была одна.
На следующий день Катя вернулась в квартиру, вооружённая не только яростью, но и планом. Она купила по пути небольшой переносной холодильник, самый дешёвый, и сумку продуктов — ровно на одного человека. Хлеб, йогурт, сыр, яблоко.
Дверь открыла Оля. В её глазах промелькнуло что-то вроде злорадного любопытства: ну, что теперь будешь делать, изгнанница?
— А, вернулась, — бросила она через плечо и пошла обратно к телевизору, который теперь висел на той самой стене, просверленной Игорем. Экран был тёмным.
Катя молча прошла в спальню, поставила холодильник у своей тумбочки, разложила продукты. Потом вынула ноутбук и подключилась к личному мобильному интернету. Первым делом она зашла в личный кабинет своего интернет-провайдера. Пароль она, к счастью, не доверяла никому. За пару кликов она приостановила услугу «Домашний интернет и ТВ» на 30 дней. В графе «Причина» выбрала: «Временное прекращение пользования».
Затем она открыла настройки Wi-Fi роутера. Сбросила пароль на новый, длинный и бессмысленный набор символов. После этого она вынула из роутера кабель, ведущий к телевизору.
Тишину в комнате внезапно нарушил крик Игоря из гостиной:
— Чёрт! Интернет пропал! Оля, ты что-то делала?
— Нет! Может, провайдер глючит?
Катя вышла из комнаты с пустой чашкой в руках, направляясь на кухню. На пороге гостиной она остановилась.
— Это не глюк, — сказала она спокойно. — Я отключила интернет и телевидение. Экономлю. Ипотека, знаете ли. Временные трудности.
Оля и Игорь уставились на неё.
— Ты что, с ума сошла? — прошипел Игорь. — Мне работать надо! Я фрилансер!
— Это ваши проблемы, — парировала Катя, не повышая голоса. — Мне нужно платить за квартиру. А за ваш комфорт я не обязана. Роутер — мой, договор — на мне. Всё законно.
Она прошла на кухню. Людмила Петровна стояла у плиты и что-то жарила. Катя молча взяла чайник, налила воды из фильтра (который, к её удивлению, ещё не заменили на банку) и поставила на огонь. Она чувствовала на себе тяжёлый, ненавидящий взгляд свекрови, но не оборачивалась.
— Злая ты женщина, Катерина, — тихо, но внятно произнесла Людмила Петровна. — До чего же злая. Душой червивой.
Катя не ответила. Она заварила себе чай в своей кружке, взяла йогурт из своего холодильника и ушла в спальню, закрыв дверь. Еда была её, приготовленная ею. Это маленькое действие дало ей неожиданное ощущение контроля.
Вечером началось следующее действие её плана. Она установила на телефоне будильник на 5:30 утра. Когда он прозвенел, она встала, надела спортивные штаны и включила на ноутбуке видео с энергичной утренней зарядкой. Звук она выкрутила на приемлемую, но хорошо слышимую во всей квартире громкость. Бодрый голос тренера и ритмичная музыка разнеслись по тихой квартире.
Через пять минут в дверь постучали. Нет, скорее, ударили кулаком.
— Катя! Выключи! Спят люди! — это был голос Игоря, хриплый от злости и сна.
Катя подошла к двери, но не открыла.
— Я занимаюсь спортом в своём доме в разрешённое время, — сказала она через дверь. — По закону о тишине шуметь можно с семи утра. Но я и не шумлю. Я делаю зарядку. Это моё право на здоровый образ жизни.
— Да заткни ты её! — донёсся крик Оли.
Катя не выключила. Она продолжила заниматься ещё двадцать минут. Из-за двери доносилось ворчание, ругань, потом всё стихло. Но она знала — сон им был окончательно испорчен.
Главный удар пришёлся на бытовом фронте. Катя перестала покупать что-либо в общий холодильник. Она ела в своей комнате или на кухне, когда там никого не было, сразу моя за собой посуду. Однажды вечером Людмила Петровна, открыв холодильник, обнаружила там только баночку с солёными огурцами, привезёнными ею самой, и пачку сливочного масла.
— А где продукты? — спросила она у Сергея, который как раз зашёл с работы.
— Какие продукты? — устало спросил он.
— Ну чтобы ужин приготовить! Холодильник пустой!
— Мам, я устал. Спроси у Кати.
— У Кати! Она, стерва, жрёт в своей комнате, как крыса! Нас морит голодом!
В этот момент из спальни вышла Катя с тарелкой, которую понесла на кухню помыть. На тарелке лежали следы от аппетитного омлета с овощами.
— Сами морите, — спокойно заметила она, проходя мимо. — У меня зарплата одна. Содержать всю вашу семью я не обязана. Ипотеку платить надо.
— Сережа! — взвыла Людмила Петровна. — Ты слышишь! Она твою мать голодом убивает! Скажи же ей!
Сергей стоял посреди коридора, разрываясь между матерью и женой. На его лице была написана такая мука и беспомощность, что даже Катя на мгновение почувствовала к нему жалость. Но лишь на мгновение.
— Кать… ну может… — начал он.
— Нет, — отрезала Катя, не давая ему договорить. — Я обсуждала с тобой это. Ты выбрал их сторону. Теперь решай их проблемы. Можешь отдавать им свою зарплату, покупать им еду. Моих денег они больше не увидят.
Она вошла на кухню и включила воду. За её спиной разгорелся скандал.
— Ты что, ей всю зарплату отдаёшь? — закричала Оля на брата. — А нам на что жить? У Вани молоко заканчивается!
— Да замолчите вы все! — не выдержал, наконец, Сергей. Его крик был полон отчаяния. — Надоело! Надоели ваши склоки! Вы меня между двух огней поставили!
— Это она поставила! — указала пальцем в сторону кухни Людмила Петровна. — Это она семью разрушает! А ты, тряпка, не можешь жену в узде держать!
Катя вышла с чистой тарелкой в руках. Она посмотрела на эту сцену: красное от гнева лицо свекрови, испуганное — Оли, растерянное — Игоря, и полное страдания — Сергея. В её душе не было торжества. Была только усталость и ледяная убеждённость, что путь выбран верно.
— Разрушает семью не она, мама, — тихо, но чётко сказала Катя. — Вы. Вы, когда приехали с чемоданами, не спросив. Вы, когда решили, что можете распоряжаться чужим домом. И ты, Сергей, — она перевела на него взгляд, — когда позволил это. Так что решайте свои проблемы без меня. Я в этой «семье» уже не состою.
Она вернулась в спальню. За дверью ещё какое-то время кипели страсти, но голоса стали тише, перешли в гневное бормотание. Раскол, предсказанный юристом, начался. Они перестали быть единым фронтом против неё. Теперь они были просто кучкой недовольных людей, запертых в тесной клетке, которую сами же и захватили. И Катя методично, шаг за шагом, отнимала у них кислород — комфорт, покой, сытость.
Победы не было. Но было тяжёлое, изматывающее наступление. И она была готова вести его столько, сколько потребуется.
Психологическая осада давала свои плоды, но медленно, слишком медленно для Катиного истощённого терпения. Атмосфера в квартире сгущалась с каждым днём, превращаясь в тяжёлый, ядовитый туман взаимной ненависти. Родственники больше не игнорировали Катю — они её боялись и ненавидели одновременно. Каждый её шаг, каждый вздох в собственной квартире отслеживался, комментировался шёпотом.
После скандала из-за еды Сергей, видимо, почувствовав уколы совести или просто устав от прессинга, начал отдавать матери часть своей зарплаты. Теперь в холодильнике иногда появлялись дешёвые сосиски, макароны и банки тушёнки. Но этого было мало для четырёх взрослых и ребёнка. Людмила Петровна экономила, готовила скудные, невкусные блюда, и недовольство копилось уже внутри их маленького клана. Игорь ворчал, что «сидит на одних макарохах», Оля жаловалась, что у Вани от такой еды болит живот.
Но главное — они не уезжали. Они засели, как осаждённый гарнизон, надеясь, вероятно, что у Кати сдадут нервы первой. Она понимала, что текущими методами войну не выиграть, только затянуть. Нужен был решающий козырь. Окончательное, неопровержимое доказательство их злого умысла, которое можно было бы предъявить не только суду, но и, в первую очередь, Сергею. И полиции.
Идею подсказала Лена. Она же привезла маленькую, похожую на обычную зарядку, камеру с функцией записи и датчиком движения.
— Устанавливаешь в своей комнате, на книжной полке, например. Направляешь на дверь и свою тумбочку, где документы. Это твоё личное пространство. По закону ты имеешь полное право следить за ним, — объяснила Лена. — Если они, пока тебя нет, будут там рыться или что-то говорить — всё запишется. Это будет чистая правда, без эмоций.
Катя сомневалась. Это казалось грязным, недостойным. Но потом она вспомнила сломанный замок, бланки регистрации, слова о том, как её «изведут». Они играли без правил. Теперь и она могла.
Она установила камеру на полке среди книг, замаскировав её корешком старого толстого тома. Объектив был направлен так, чтобы захватывать дверь, часть кровати и её прикроватную тумбочку, где лежала папка с оригиналами документов. Теперь нужно было ждать.
Ожидание длилось три дня. Катя ходила на работу, жила своей жизнью, а вечером, закрывшись в комнате, проверяла записи. На них было лишь пустое помещение, иногда заходящий Сергей, чтобы взять свои вещи. Он делал это быстро, не глядя по сторонам, будто в чужом доме.
На четвёртый день, вернувшись с работы чуть раньше обычного, она услышала за дверью своей комнаты приглушённые голоса. Не смех, а серьёзное, деловое обсуждение. Она замерла в коридоре, прислушиваясь. Говорили Людмила Петровна и Сергей.
— …нужно что-то решать, сынок. Она нас извела. Интернета нет, телевизор не работает, жрёт отдельно, как княгиня. Денег твоих на всех не хватает.
—Мама, я не знаю что делать! — в голосе Сергея слышалось отчаяние. — Она не сдаётся. И юриста своего наняла, говорит, иск готовит.
—Иск? Пусть подаёт! — голос свекрови зазвенел злобой. — Это же на год минимум тяжба! Суды, заседания. Мы за это время обживёмся окончательно. А ты — прописывай нас. Хоть временно. Вот что я тебе скажу: найди её паспорт. Или эту папку с бумагами. Подпишет она какую-нибудь доверенность, когда в хорошем настроении будет, или когда заболеет, сознание помутится… А нет — так подмахнёшь ты, похоже очень. Муж ведь, самые близкие люди по закону.
Катя прикусила губу до боли. Они не просто хотели жить. Они планировали подлог. Мошенничество.
— Мама! Это же преступление! — Сергей звучал испуганно.
—Какое преступление? Семейное дело! Чтобы жена мужа не тиранила! Ты смотри на неё — она же тебя в раба превратила! В своём доме ты ходишь по струночке! Пропишешь нас — и у нас появятся права. Тогда посмотрим, кто кого выгонит. Её саму можно будет выжить. Суд на нашей стороне будет. Или… или она сдастся и станет шелковой. Но для этого нужно действовать, а не ныть!
Послышались шаги. Они уходили из коридора. Катя, дрожа от волнения, почти вбежала в комнату, когда убедилась, что они ушли. Она достала камеру, подключила к ноутбуку. Руки тряслись. Она нашла запись за сегодняшнее время и включила.
На экране была её комната. Через несколько минут после того, как она ушла утром, дверь открылась. Вошла не Людмила Петровна, а Оля. Она огляделась, подошла к тумбочке, осторожно открыла верхний ящик, покопалась в бумагах. Видимо, не найдя того, что искала (паспорт Катя носила с собой), она с раздражением хлопнула ящиком. Потом подошла к шкафу с Катиной одеждой, потрогала пару кофт, смерившим, завистливым взглядом оценивая качество ткани. «Ищет, где я деньги прячу, что ли?» — подумала Катя с омерзением. Затем Оля ушла.
Но главная запись была позже, днём. В кадре снова появилась Оля, а с ней Людмила Петровна и Сергей. Они стояли посередине комнаты. Катя прибавила громкость.
— …значит, так, — говорила Людмила Петровна, снятая почти в профиль. Её лицо было сосредоточенным, жестоким. — Пока она на работе, ищем все бумаги. Свидетельство на квартиру, договор. Всё. Если не найдём — действуем через Сережу. Сережа, ты должен уговорить её «решить вопрос миром». Скажешь, что мы уедем, если она разрешит нам временно прописаться, для соцпомощи, например. Обмани, в конце концов! Женщина она глупая, эмоциональная, поверит.
— Она не глупая, мама, — мрачно сказал Сергей, глядя в пол. — И не поверит.
—Заставим поверить! — резко парировала Оля. — Надавим на жалость! Скажем, Ваня болеет, ему срочно регистрация для операции нужна! Что-нибудь придумаем. А как пропишемся… ну, вы понимаете. Права появятся. Тогда она нам уже не указ. Либо будет выполнять наши условия, либо… мы её сами выживем. Постоянные скандалы, шум, беспорядок. Пусть она сама сбежит. К подруге, к маме. А мы здесь обоснуемся. Закон на нашей стороне будет. Суды очень долго рассматривают такие дела. У нас время есть.
На записи Сергей молчал, но он не отрицал, не возмущался. Он просто слушал, и в его позе читалось тяжёлое, безвольное согласие.
— Главное — не сдаваться, — подвела итог Людмила Петровна. — Она одна, а нас — много. Сломаем её. Или выгоним, или подомнём под себя. Другого не дано. И помни, сынок, кровь родная — это навсегда. А жёны… они приходят и уходят.
Они вышли из комнаты. Запись продолжила показывать пустую комнату, но Катя уже не смотрела. Она сидела, уставившись в экран, но не видя его. В ушах стоял звон. Всё, что она подозревала, оказалось правдой, и эта правда была отвратительнее и страшнее, чем она могла предположить. Они не просто хотели пожить. Они планировали её уничтожить: морально, юридически, физически выжить из её же дома. И её муж был в курсе. Он был соучастником.
Сначала её охватила паника, потом — тошнотворная волна страха. А потом пришла та самая, кристальная, ледяная ярость. Та, что выжигает всё, кроме решимости.
Она скопировала файл в несколько надёжных облачных хранилищ, отправила копию Лене и юристу Кожину. Потом сохранила его на флешку. Доказательства были у неё в руках. Теперь это был не её голос против их голосов. Это были их собственные слова, их лица, их планы.
Вечером, когда Сергей, подавленный, зашёл в комнату, Катя ждала его. Она сидела на кровати, ноутбук был закрыт. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни злости, ни слёз. Был лишь холодный, безразличный суд.
— Кать, послушай… — начал он, садясь на край кровати.
—Заткнись, — тихо сказала Катя. — Не говори ничего. Просто посмотри.
Она открыла ноутбук, запустила видео. Включила самый яркий момент, где его мать и сестра обсуждают, как её «выжить». Она наблюдала, как лицо Сергея меняется: от усталости к непониманию, потом к ужасу и, наконец, к серой, безжизненной маске стыда. Он не мог оторвать глаз от экрана, пока запись не закончилась.
— Это… это не так… они не это имели в виду… — пробормотал он, но слова повисли в воздухе, беспомощные и лживые.
— Всё, Сергей. Всё кончено, — сказала Катя, закрывая ноутбук. Её голос был спокоен и страшен этой спокойной неизбежностью. — У тебя есть выбор. Но он только один. Или ты обеспечиваешь, чтобы они завтра же, до вечера, собрали все свои вещи и уехали отсюда к чёртовой матери… Или завтра утром эта запись, вместе с заявлением о попытке мошенничества с регистрацией, давлении и сговоре с целью незаконного завладения имуществом, окажется в полиции и в прокуратуре. Я уже проконсультировалась с юристом. Этого достаточно для возбуждения дела. И для начала, как минимум, для задержания и допроса твоей мамы и сестры. Игоря тоже зацепит. И тебя — как соучастника.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание.
— А после этого я подаю на развод. И вышлю и тебя. По суду. И на алименты, если успею завести ребёнка, которого ты так и не захотел. У меня есть всё, чтобы выиграть. У тебя — только позор и разрушенная жизнь. Твоей семьи, в которую ты так верил. Выбирай.
Сергей смотрел на неё, и в его глазах было пусто. Пустота человека, который только что увидел, как рушится весь его хлипкий, выстроенный на лжи и безволии мир. Он проиграл. И он это наконец понял.
Катя ждала. В комнате стояла такая тишина, что слышался гул в ушах. Война подошла к концу. Оставалось лишь выслушать капитуляцию.
Тишина в комнате длилась минуту, другую. Сергей не двигался. Он сидел на краю кровати, ссутулившись, уставившись в ламинат у своих ног. Казалось, он вообще перестал дышать. Катя ждала. Вся её нервная система была натянута как струна, но внешне она оставалась невозмутимой. Она сделала всё, что могла. Теперь очередь была за ним.
Наконец он поднял голову. Его лицо было серым, осунувшимся за эти несколько минут. В глазах не было ни злобы, ни мольбы. Только пустота и глубокая, всепоглощающая усталость.
— Они не уедут просто так, — хрипло произнёс он. — Мама… она не сдастся.
— Это твоя проблема, — холодно парировала Катя. — Ты привёз их сюда. Ты покрывал их. Теперь ты убедишь их уехать. Или я сделаю так, как сказала. У тебя есть до завтрашнего вечера. Чтобы не было ни одного их носка, ни одной их ложки. Чтобы дверь закрылась за ними, и я поменяла замок. Навсегда.
Он медленно кивнул, словно его голова была сделана из чугуна. Потом поднялся с кровати и, не глядя на Катю, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
И тут началось.
Сначала из гостиной донёсся приглушённый, но яростный шёпот. Потом голос Людмилы Петровны взвился до пронзительного крика.
— Что?! Что ты сказал?! Выгнать нас?! Сынок, ты с ума сошёл! Она тебя запугала, пустышкой какой-то!
— Не пустышкой, мама! — это впервые за всё время Сергей закричал на мать. В его голосе слышалось отчаяние и злость. — Там всё записано! На видео! Как вы ищете её документы, как планируете прописаться и выжить её! Это уголовное дело! Меня посадят как соучастника! Вас всех заберут! Понимаете?!
Наступила секундная пауза. Потом раздался новый визг.
— Не может быть! Она врёт! Она подделала!
—Нет, мама. Я сам видел. Я там был, на записи. И ты там была. И Оля. Вы всё говорили. Всё.
Тишина. Катя, стоя у своей двери, представляла себе картину: Людмила Петровна, бледная, с дрожащими губами, осознающая, что её козыри биты. Оля, испуганная мыслью о полиции. Игорь, который уже мысленно собирал чемоданы.
Послышались всхлипы. Сначала тихие, потом громче. Это рыдала Оля.
— Куда мы пойдём? С ребёнком? На улицу? Сергей, мы же родня! Ты предаёшь нас из-за этой стервы!
— Я не предаю! — его голос сорвался. — Я спасаю вас от тюрьмы! Вы сами всё сделали! Вы сломали замок, вы планировали подлог! Вы думали, что она просто сдастся? Нет! И я… я тоже виноват. Я всё это допустил. Но теперь кончено. Вы уезжаете. Завтра. Иначе будет хуже.
Разговор продолжился за закрытыми дверьми гостиной, но Катя уже не слушала. Она упала на кровать, завернулась в одеяло и впервые за много недель позволила себе заплакать. Не от жалости, а от дикого, всепоглощающего нервного срыва. Её трясло мелкой дрожью. Сражение было выиграно, но она чувствовала себя так, будто её пропустили через мясорубку.
Оставшуюся часть вечера и всю ночь в квартире стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шорохами и приглушёнными голосами из-за стены. Утром Катя вышла из комнаты. Картина была красноречивой. В прихожей стояли собранные чемоданы, тот самый клетчатый баул, сумки. В гостиной не было вещей Вани, исчезла статуэтка с серванта. Воздух был тяжёлым от непролитых слёз и немой ненависти.
Людмила Петровна, увидев Катю, промолчала. Но её взгляд был подобен удару кинжалом — острый, ядовитый, полный обещания вечной вражды. Она повернулась и пошла на кухню, громко хлопнув дверью.
Оля, с красными опухшими глазами, упаковывала последние мелочи в пакет. Она не смотрела в сторону Кати.
— Довольна? — прошипела она, не поднимая головы. — Семью разбила. Сережа теперь навсегда несчастный будет. И мы тебя никогда не простим. Никогда.
Катя не ответила. Что можно было сказать? Она прошла на кухню, чтобы вскипятить чайник. Людмила Петровна стояла у окна, отвернувшись.
— Ты думаешь, ты победила? — тихо, но отчётливо спросила свекровь. — Ты проиграла. Ты потеряла мужа. Ты останешься одна в этой своей конуре. И будешь вспоминать, как выгнала родню мужа, и все будут тыкать в тебя пальцем. Злая, бессердечная. Ты одна. И всегда будешь одна.
Эти слова, сказанные без истерики, с ледяной убеждённостью, ударили Катю больнее, чем все предыдущие крики. В них была страшная, женская правда. Но Катя выпрямила спину.
— Лучше одной, чем в рабстве, — тихо, но твёрдо сказала она. — Прощайте, Людмила Петровна. Не возвращайтесь.
Она взяла чайник и вышла. Свекровь не обернулась.
К вечеру приехала грузовая газель, вызванная Сергеем. Молча, избегая взглядов, Игорь и Сергей стали выносить вещи. Людмила Петровна, надев своё лучшее пальто, вышла в коридор. Она остановилась перед Катей, которая наблюдала за процессом, прислонившись к косяку двери в спальню.
— Всё возвращается бумерангом, Катерина, — сказала она. — Всё. Ты ещё пожалеешь.
Потом она повернулась и, не оглядываясь, вышла на лестничную площадку. Оля, ведя за руку Ваню, швырнула в сторону Кати:
—Чтоб ты сдохла в этой своей квартире.
И скрылась за дверью.
Последним оставался Сергей. Он стоял в пустой прихожей, держа в руках ключи. Он посмотрел на Катю. В его глазах было слишком много всего: стыд, усталость, горечь, что-то вроде недоумения, как они дошли до этой точки.
— Кать… — начал он.
—Не надо, Сергей. Ничего не надо говорить. Отдай ключи. И уходи.
Он положил ключи на тумбочку в прихожей. Потом, сгорбившись, вышел. Дверь закрылась.
И наступила тишина. Настоящая, глубокая, не нарушаемая ни чужими голосами, ни звуком чужого телевизора, ни топотом чужого ребёнка. Катя медленно обошла всю квартиру. Гостиная была пуста и грязна — пятна на ковре, крошки, сдвинутая мебель. Кухня — жирная плита, немытая посуда в раковине (их посуда), полный мусорный бак. Её крепость была освобождена, но разграблена и осквернена.
Она вернулась в центр гостиной и села на пол. И тогда её накрыло. Рыдания вырвались наружу — тяжёлые, сухие, без слёз, потому что все слёзы, казалось, уже выплаканы. Она кричала в тишину от накопившейся боли, унижения, страха и невероятного, невыносимого облегчения. Она выиграла. Она отстояла свой дом. Но какой ценой? Была ли это победа? Она чувствовала себя не победителем, а выжившим на поле боя, усыпанном телами иллюзий, доверия и той хрупкой конструкции, что когда-то называлась семьёй.
Она просидела так, не знаю сколько, пока за окном не стемнело окончательно. Потом встала, налила себе воды. Руки всё ещё дрожали. Она взяла телефон и набрала номер Лены.
Трубку взяли сразу.
—Привет, это я, — голос Кати звучал чужим, надтреснутым шёпотом. — Всё кончено. Они уехали.
— Боже, Кать, ты как? — в голосе Лены слышалась тревога.
—Я… я не знаю. Я выиграла. Но, кажется, проиграла всё остальное. Квартира пустая. И очень грязная. И очень тихая. И я… я никогда не была так уставшей.
— Держись, — твёрдо сказала Лена. — Я еду. Сейчас же. Мы приберёмся. И всё обсудим. Ты сделала то, что должна была. Ты выжила. А всё остальное… всё остальное наладится. Поверь.
Катя кивнула, забыв, что её не видят.
—Да. Наладится. Я выжила.
Она положила трубку, опустилась на диван и закрыла глаза. Война окончилась. Завтра начнётся трудная, медленная работа по восстановлению. И поштучной замене всего, что было сломано и осквернено. Начиная с дверного замка.