— Лена, я задыхаюсь, — Виктор картинно прижал руку к груди, словно актер погорелого театра. — Понимаешь? Здесь всё слишком… стерильно. Слишком правильно. Я творческий человек, а мы живем по расписанию: завтрак в восемь, отпуск в Турции в июле.
Я молча продолжала резать салат. Огурец хрустел под ножом слишком громко в этой звенящей тишине. Пятнадцать лет брака. Ипотека, закрытая полгода назад. Сын, поступивший в Бауманку. И вот теперь — «я задыхаюсь».
— И кто она? — спокойно спросила я, не отрываясь от доски. — Твой новый «кислород»?
— Её зовут Алиса. Она… она другая, Лен. Она художница. Она видит мир в красках. С ней я чувствую, что жив.
— Художница, — кивнула я, смахивая огурцы в миску. — Ей двадцать пять?
— Двадцать семь! — оскорбился Витя. — И дело не в возрасте! Дело в энергии. Я хочу писать картины, Лен. А ты вечно со своими отчетами, со своим ремонтом, со своей… бытовухой. Ты приземляешь меня.
Я вытерла руки полотенцем и наконец посмотрела на него. Мой Витя. Начальник отдела продаж в фирме по установке окон. Человек, который последний раз рисовал что-то сложнее смайлика на запотевшем стекле в девятом классе. И теперь он собрался стать Ван Гогом.
— Значит, так, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие. То самое, которое помогало мне выживать на совещаниях у генерального. — Ты хочешь свободы? Творческого полета?
— Я не хочу скандалов, Лена. Я просто хочу пожить отдельно. Попробовать…
— Отлично. Я облегчу тебе задачу. Чемодан на антресоли. Вещи соберешь сам.
Он опешил. Он ждал слез, битья посуды, мольбы остаться ради сына (который, слава богу, жил в общежитии). Он заготовил речь оправдания, но я лишила его трибуны.
— Ты меня выгоняешь? Вот так сразу?
— Ты же сам сказал — задыхаешься. Зачем тянуть? Вдруг асфиксия наступит.
Он ушел через час. Забрал ноутбук, любимую кофеварку (символ его утреннего эгоизма) и два чемодана одежды. На прощание сказал: «Я не знаю, надолго ли это. Мне нужно разобраться в себе».
— Месяц, — отрезала я, закрывая за ним дверь на верхний замок. — У тебя есть ровно тридцать дней.
Первые три дня я лежала лицом к стене. Казалось, что от меня отрезали половину. Правую половину, которой я привыкла опираться на него. Но потом я встала, посмотрела в зеркало и увидела там уставшую женщину тридцати восьми лет, у которой впервые за полтора десятилетия появилось свободное время.
Мне не нужно было готовить ужин из трех блюд, потому что Витя не ел разогретое. Не нужно было собирать носки по всей квартире. Не нужно было слушать его нытье про тупых клиентов.
Я записалась на курсы гончарного мастерства. Всегда хотела, но Витя говорил: «Зачем тебе эта грязь в доме?». Я купила абонемент в бассейн. Я начала встречаться с подругами не раз в полгода, а дважды в неделю.
На второй неделе позвонила Алиса.
Номер был незнакомый, но я почему-то сразу поняла, кто это. Голос был звонкий, требовательный, с нотками истерики.
— Елена Николаевна?
— Допустим.
— Это Алиса. Девушка Виктора.
— Я догадалась. Вы хотите обсудить его творческий потенциал?
— Я хочу спросить, — она запнулась, — у него всегда так с желудком? Или это реакция на мою еду?
— А чем вы его кормите? — с любопытством спросила я.
— Ну… мы заказываем пиццу. Или роллы. Я не готовлю, у меня мастерская, запах масла, понимаете? А он третью ночь стонет и требует какой-то «куриный супчик с клецками». Вы не могли бы дать рецепт?
Я рассмеялась. Громко, в голос.
— Алиса, милая. Рецепт прост: два часа у плиты, свежая домашняя курица и любовь к тому, для кого готовишь. Боюсь, доставка еды с этим не справится. А гастрит у него хронический, таблетки в боковом кармане его сумки, он.
— Спасибо, — буркнула она. — И еще… Он правда всегда так храпит?
— Как трактор «Беларусь», — подтвердила я. — Беруши помогают, но слабо. Творческого вам вечера, Алиса.
Жизнь без Виктора оказалась удивительно… просторной. В квартире стало больше воздуха. Я вдруг поняла, что все эти годы я не просто была женой, я была его персональным менеджером, поваром, психологом и мамой. Я «заземляла» его не потому, что была скучной, а потому что кто-то должен был платить по счетам, пока он витал в облаках.
Я переставила мебель в спальне. Купила новое постельное белье — темно-синее, как я люблю, а не бежевое, как нравилось ему. Я даже сходила на свидание. Коллега с работы, Игорь, пригласил в театр. Мы пили кофе, говорили о книгах, и никто не перебивал меня рассказами о «великих планах».
А ровно через тридцать дней, вечером пятницы, в дверь позвонили.
Виктор стоял на пороге. Осунувшийся, небритый, в мятой рубашке. Той самой, которую я гладила перед его уходом. Рядом стояли чемоданы. Кофеварки не было.
— Лена, — выдохнул он, пытаясь улыбнуться той самой улыбкой, которая когда-то заставила меня сказать «да» в ЗАГСе. — Я вернулся.
Я стояла в дверном проеме, не делая шага назад, чтобы впустить его.
— Я вижу.
— Лен, это был ад, — он поставил сумки на пол. — Ты была права. Это не свобода, это бардак. Алиса… она сумасшедшая. В мастерской холодно, воняет растворителем. Она спит до обеда, а по ночам включает музыку. Я не написал ни одной картины. Я понял, что мое творчество — это не мазня на холсте. Мое творчество — это наша семья. Наш уют. Ты — моя муза, Лен. Прости меня.
Он сделал шаг вперед, намереваясь обнять меня. Я выставила руку ладонью вперед.
— Подожди, Витя.
— Что? Ты злишься? Я понимаю. Я заслужил. Ругайся, кричи. Я все вытерплю. Я соскучился по твоему супу, по твоему запаху, по нашему дивану…
Я смотрела на него и чувствовала странную пустоту. Ни злости, ни обиды. Только жалость. И понимание того, что пазл больше не складывается.
— Витя, ты не понял, — тихо сказала я. — Я дала тебе месяц не для того, чтобы ты сравнил меня с Алисой.
— А для чего?
— Чтобы я поняла, смогу ли я без тебя.
Он замер. В его глазах мелькнул испуг.
— И… как?
— Я смогла, Вить. Более того, мне понравилось.
— Лена, не говори ерунды! — его голос сорвался на фальцет. — Мы прожили пятнадцать лет! У нас сын! Это просто кризис, мы его преодолеем! Я же выбрал тебя! Я вернулся к тебе!
— Ты вернулся не ко мне, — покачала я головой. — Ты вернулся к комфорту. К супу с клецками, к выглаженным рубашкам и чистому унитазу. Ты вернулся туда, где тебя обслуживают. А я… я больше не хочу быть обслуживающим персоналом твоей жизни.
— Но я люблю тебя!
— Нет, Витя. Ты любишь то, как удобно тебе со мной жить. А я за этот месяц вспомнила, что я — это не только твоя жена. Я личность. И этой личности тесно с человеком, который считает предательство «творческим поиском».
— И что теперь? Развод? Из-за какой-то интрижки?
— Из-за того, что ты с легкостью променял меня на иллюзию. А когда иллюзия оказалась неудобной, пришел обратно, уверенный, что я стою тут, как мебель, и жду, когда хозяин вернется.
Я взяла с тумбочки ключи от машины, которые он оставил дома месяц назад, и протянула ему.
— Кофеварку, я так понимаю, ты оставил там? Жаль. Хорошая была вещь.
— Лена, ты совершаешь ошибку! — закричал он, хватая чемоданы. — Ты пожалеешь! Кому ты нужна в сорок лет с таким характером?!
— Себе, Витя. Я нужна себе.
Я закрыла дверь. Щелкнул замок.
За стеной слышалось, как он вызывает лифт, что-то бормочет, ругается. Потом двери лифта закрылись, и наступила тишина.
Я прошла на кухню. Налила себе бокал. Включила музыку — джаз, который Виктор терпеть не мог.
Было немного страшно. Впереди была неизвестность, суды, раздел имущества, объяснения с сыном. Но почему-то мне дышалось так легко, как никогда за последние пятнадцать лет.
Я подошла к окну. Внизу из подъезда вышел мужчина с двумя чемоданами. Он постоял минуту, глядя на наши окна, потом махнул рукой и побрел к машине. Дождь начинал накрапывать, смывая следы его пребывания в моей жизни.
Салат был нарезан. Вино было вкусным. Жизнь только начиналась. И в этой новой жизни я точно знала: предательство нельзя простить, даже если его замаскировать под «поиск вдохновения». Разбитую чашку можно склеить, но пить из нее я больше не буду — порежусь.
