Последние километры до деревни давались тяжелее всего. Дети, сначала визжавшие от восторга при виде сугробов, теперь капризничали на заднем сиденье. Младшая, Аленка, плаксиво спрашивала, скоро ли мы увидим бабушку и будем зажигать гирлянды на нашей настоящей елке. Старший, Данил, уткнулся в планшет, но по тому, как он поглядывал в окно, было видно — ждет.
Я поймала взгляд мужа в зеркало заднего вида. Андрей сосредоточенно смотрел на дорогу, но в его глазах читалась та же усталая предпраздничная эйфория, что и у меня. Мы отработали до последнего, чтобы вырваться на целых десять дней. Десять дней в нашем доме. Не в тесной трешке, а в просторном, пахнущем деревом и печным теплом доме, который мы купили три года назад. В который вложили все: мои премии, его сверхурочные, наши общие мечты.
— Все, терпеть осталось пятнадцать минут, — обернулась я к детям, — а там — борщ, который уже, наверное, томится на плите, елка и самый лучший в мире Новый год!
Андрей улыбнулся углом рта и положил свою ладонь мне на колено. Мысли лихорадочно кружились в голове: проверить, не забыли ли фейерверки, разморозить гуся, завтра сбегать за снегом для игры в снежки. И главное — выспаться. Выспаться так, как не спится в городе никогда.
Машина мягко закатилась на знакомый участок перед калиткой. В окнах дома горел свет, теплый и inviting. Но на крыльце никого не было. Странно, подумала я. Свекровь, Тамара Ивановна, знала время нашего приезда. Мы же договаривались.
— Бабушка, мы приехали! — выкрикнула Аленка, выскакивая из машины и утопая по колено в свежевыпавшем снегу.
Мы стали выгружать сумки, коробки с подарками, пакеты с продуктами. Дети бегали вокруг, шумя. Андрей потянул самый тяжелый чемодан. Я, нагруженная как мул, первой подошла к двери. Она была заперта. Еще страннее. Я нажала на звонок. Где-то внутри зазвучала старая, дребезжащая мелодия.
Послышались шаги. Не торопливые, радостные, а тяжелые, медленные. Щелкнул замок. Дверь открылась не настежь, а ровно настолько, чтобы в проеме возникла плотная фигура Тамары Ивановны. Она стояла в моем новом бардовом халате, в моих же мягких тапочках-медведях, которые я оставила здесь прошлой зимой. Руки были уперты в бока. На лице — не улыбка встречи, а каменная, непроницаемая маска.
— Приехали, — сказала она flatly, не делая ни шага вперед, чтобы помочь, обнять детей или хотя бы пропустить нас в дом.
— Мам, мы тут! — Андрей, запыхавшийся, попытался заглянуть ей за спину. — Что стоишь? Помоги пронести, там мороз!
Дети притихли, почувствовав ледяную атмосферу.
— Помочь? — свекровь выпустила слово, как струю пара. — А зачем помогать тем, кто тут не задержится?
У меня в груди что-то ёкнуло и замерло.
— Что… что ты имеешь в виду, Тамара Ивановна? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы замерзаем. Давай зайдем, потом поговорим.
— Разговаривать-то особенно не о чем, — она перевела холодный взгляд с меня на Андрея. — Мест нет. Вы не предупредили нормально, что едете. Мы уже все устроили. Вам тут негде.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Мы»? «Устроили»? Я перевела взгляд за ее спину. В прихожей, на моей любимой скамейке, валялся чужой мужской пуховик. На вешалке — чужие куртки.
— Мам, ты что несешь? — голос Андрея прозвучал сдавленно. — Мы же звонили, говорили…
— Говорили-говорили, — перебила она. — А я что, домоседка? У меня свои дела. Да и вообще, — она уперла взгляд прямо в меня, — раз вы там, в городе, так хорошо зажили, вам и там Новый год встречать. А тут тесно. Валите обратно. Переночевать в гостиной могу разрешить, но утром — чтобы духу вашего не было.
Тишина, которая наступила после этих слов, была оглушительной. Я слышала только свист ветра и учащенное дыхание Аленки, которая прижалась к моей ноге. В ушах стучало: «Валите… Валите… В МОЕМ доме…».
Я медленно, очень медленно поставила пакеты на снег. Выпрямилась. Обняла за плечи замерзающих детей, которые смотрели на бабушку большими, непонимающими глазами. Потом я подняла голову и посмотрела на мужа. Его лицо было бледным, в нем боролись растерянность, стыд и какая-то привычная покорность.
— Андрей, — сказала я тихо, но так четко, что каждое слово повисло в морозном воздухе. — Это мой дом. Документы лежат в моей папке. Я его покупала. Или ты сейчас что-то скажешь, или мы садимся в машину и уезжаем отсюда. Навсегда. И это будет твой выбор.
Я ждала. Дети ждали. Даже Тамара Ивановна, слегка приоткрыв рот, ждала реакции сына. Снег тихо падал на наши неподвижные фигуры, превращая эту сцену в какой-то нелепый ледяной спектакль.
Тишина длилась, может быть, пять секунд. Но они растянулись в вечность. Я видела, как мышцы на скулах Андрея напряглись, как он сглотнул, опустил глаза, а потом снова поднял их на мать. В них не было гнева, который клокотал теперь во мне. Там была какая-то детская беспомощность.
— Мам, да что ты… — он начал глухо, бессмысленно. — Конечно, есть где. Как это «негде»? Это же большой дом.
— Большой-то большой, — парировала Тамара Ивановна, но ее тон слегка смягчился, обращаясь к сыну. — Да все комнаты заняты. Сергей с Людкой вон в спальне вашей устроились. Витька мой в кабинете на раскладушке. А я, естественно, в своей комнатке. Где вам, по-твоему, размещаться? На кухне?
Сергей. Деверь. Людмила, его вечно недовольная жена. Их сын Витя, двадцатилетний дылда, который, кажется, никогда в жизни не работал. Они все здесь. В моем доме. Без спроса.
Ледяной ком в груди начал обрастать горячей, ядовитой лавой. Я больше не могла стоять на пороге.
— Извините, — сказала я ледяным тоном, прямо глядя в глаза свекрови. — Я прохожу. Мои дети замерзли.
И, не дожидаясь разрешения, я двинулась вперед, буквально заставляя ее отступить в прихожую. Я втащила за собой Аленку и Данила. За нами, шумно вздыхая, потянул чемоданы Андрей.
Запах. Это первое, что ударило в нос. Не запах чистоты, хвои и мандаринов, которого я ждала. А тяжелый, затхлый микс старого табака, пережаренного подсолнечного масла и какого-то дешевого мужского одеколона. Воздух был спертым и горячим, будто не проветривали неделю.
Я огляделась. Прихожая была завалена чужими ботинками, коробками. Моя светлая скамейка была исцарапана. На зеркале — жирные отпечатки пальцев. Но это были мелочи. Я повела детей вглубь дома, в большую комнату — нашу гостиную, где всегда стояла елка.
Елки не было. Вместо нее у окна теснился огромный, чужой телевизор на тумбе, которой у нас никогда не было. Диван, мой кремовый диван, на котором мы так любили валяться всей семьей, был застелен нелепыми оранжевыми покрывалами, а на его спинке красовалось жирное пятно, похожее на след от котлеты. На столе — окурки в моей любимой фарфоровой пепельнице, подаренной мамой. Пустые бутылки из-под пива.
— Мама, — тихо, испуганно сказал Данил. — Это где же мы будем…?
Я не успела ответить. Из коридора, ведущего в спальни, вышла Людмила. Она была в моем домашнем комплекте — мягких брюках и кофте, которые я берегла для особо уютных вечеров. В руках — пачка семечек.
— О, приехали-таки, — протянула она, щелкая скорлупой. Смотрела на нас с ленивым, снисходительным любопытством, как на неожиданных, но малозначимых гостей. — Ну, здравствуйте.
— Людмила, — кивнула я, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки. — Вы-то что здесь делаете?
— А как же? — удивилась она фальшиво. — Тамара Ивановна позвала. Говорит, дом большой, пустует, надо за хозяйством глаз да глаз. Мы и приехали помочь. А то вы, городские, забываете про такое добро. Дом без жилья — сирота.
Я прошла мимо нее, к двери нашей спальни. Сердце бешено колотилось. Рука сама потянулась к ручке. Дверь была приоткрыта.
То, что я увидела, выбило из меня остатки воздуха. Наша большая двуспальная кровать была застелена каким-то безвкусным бордовым бархатным покрывалом. На моих прикроватных тумбочках стояли чужие кружки, лежали пачки сигарет, зажигалки. На комоде, где у меня стояла фотография наших с Андреем свадьбы, теперь красовался огромный телевизор, а рамка валялась на боку рядом с кучей мелочи. В шкафу, створки которого были распахнуты, висела чужая одежда. Мои платья, наши с Андреем вещи были скомканы и затолканы на верхнюю полку или вообще валялись на полу.
— Ну как, обжились? — раздался за моей спиной голос Тамары Ивановны.
Я медленно обернулась. В дверном проеме стояла она, Андрей с виноватым видом позади, и Людмила, которая лузгала семечки.
— Это что такое? — спросила я тихо, указывая на комнату.
— А что? — свекровь развела руками. — Комната как комната. Сергей с женой спят. Им негде было, они вон в общаге той ужасной жили. А тут — раздолье.
— Это моя спальня! — голос мой сорвался на крик, и я сама испугалась этой ноты. Аленка заплакала. — Вы что себе позволяете?! Кто вас сюда пустил?
— Не психуй ты, — с нарочитым спокойствием сказала Людмила, бросая шелуху прямо на пол. — Места много, всем хватит. Поживешь тут в гостиной, поймешь, как тут хорошо. Тишина, воздух. А насчет «пустил» — ты не здесь, хозяйничать не можешь. А свекровь — она здесь старшая. Она и решила, что семье помогать надо.
Я посмотрела на Андрея. Он смотрел куда-то в пол, избегая моего взгляда. В этот момент из «кабинета», маленькой комнаты, где я мечтала сделать себе уголок для работы, вышел Витя. Высокий, сутулый, в растянутой футболке. Он, не глядя на нас, прошел на кухню, громко хлопнув дверцей холодильника.
В голове звенело. Хаос. Беспредел. И самое ужасное — ощущение полной беспомощности в своем же доме. Я взяла за руки детей и, шатаясь, повела их обратно в гостиную. Мне нужно было сесть. Нужно было думать.
Я опустилась на край испорченного дивана, прижала к себе детей. Взор блуждал по комнате, пытаясь найти хоть что-то знакомое, родное в этом кошмаре. И тогда я увидела. На книжной полке, где раньше стояли наши книги и несколько дорогих мне безделушек, теперь царил бардак. А маленькая резная шкатулка, подаренная бабушкой, в которой я хранила недорогую, но любимую бижутерию и пару золотых сережек с сапфирами — подарок Андрея на рождение Аленки, — была открыта. Крышка откинута.
Сердце упало. Я встала, подошла. Шкатулка была пуста. На дне валялась одна сломанная фурнитура от дешевой брошки. Ни цепочек, ни браслетов, ни сережек.
Я обернулась к дверному проему, где теперь стояла вся троица: Тамара Ивановна, Людмила и вернувшийся с кухни Витя с бутербродом в руке. Они смотрели на меня. Людмила что-то шептала на ухо свекрови, и та усмехалась.
— Что-то не так? — громко, с фальшивым участием спросила Тамара Ивановна.
Я закрыла пустую шкатулку с глухим щелчком. Звук прозвучал, как выстрел в полной тишине комнаты.
— Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал странно спокойно. — Все в порядке. Пока что.
Ночь опустилась на дом тяжёлым, враждебным покрывалом. Дети, измученные дорогой и стрессом, наскоро накормленные тем, что я нашла в нетронутом мною отделе холодильника, наконец уснули. Они лежали на раскладушке, которую Андрей с грехом пополам нашёл на чердаке, укрытые старым, пропахшим нафталином одеялом. Я сидела на краю дивана напротив и смотрела, как подрагивают ресницы у Аленки во сне. Данил ворочался, ему, как и мне, было не по себе. Гостиная, некогда самое уютное место, теперь казалась чужим и холодным загоном. За стеной доносились приглушённые голоса деверя и его жены, звук телевизора. Здесь, в «нашем» углу, пахло тоской и безнадёгой.
Андрей вышел из маленькой ванной, вытирая лицо полотенцем. Он не смотрел на меня.
— Нужно поговорить, — сказала я тихо, чтобы не разбудить детей.
Он кивнул, мотнув головой в сторону кухни. Я поднялась и последовала за ним.
На кухне был относительный порядок, если не считать грязной посуды в раковине и крошек на столе. Я села на свой же стул, почувствовав, как накатывает дикая усталость. Андрей прислонился к столешнице, скрестив руки. В его позе читалась глухая оборона.
— И что ты думаешь? — начала я, не в силах больше выносить молчание.
— Думаю, что всё получилось как-то… нелепо, — пробормотал он. — Мама, конечно, перегнула палку. Но ты понимаешь, она одна тут была. Сергей с семьёй, видимо, нагрянули, а она не смогла отказать. Она же не может одна управляться в таком доме.
В его голосе не было возмущения. Было жалкое оправдание. Та самая «лодка», которую не надо раскачивать.
— «Не смогла отказать»? — я повторила, чувствуя, как во рту пересыхает. — Андрей, они заняли нашу спальню. Они раскидали наши вещи. Они живут здесь, как у себя дома! А твоя мать встречает нас словами «валите»! Ты это слышал?
— Слышал, — он поморщился. — Она просто была раздражена. Не ожидала, что мы так рано. Давай переждём, Марин. Праздники же. Все на нервах. Вот встретим Новый год, всё устаканится, они уедут, и мы спокойно отдохнём.
«Переждём». «Устаканится». Эти слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Я смотрела на этого мужчину, отца моих детей, с которым мы строили эту жизнь. И видела не союзника, а испуганного мальчика, который боится маминого гнева больше, чем слёз собственной жены и детей.
— Они уедут? — спросила я с ледяной усмешкой. — Ты в это действительно веришь? Взгляни на них! Людмила уже щёлкает семечки в моём халате. Твой брат развалился в нашей кровати. Они чувствуют себя полноправными хозяевами. И твоя мать им в этом активно помогает. Какой Новый год, Андрей? Какой отдых? Дети боятся. Я не могу дышать в этом доме, который теперь пахнет чужими людьми и беспорядком.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — его голос наконец дрогнул от раздражения. — Выгнал родную мать на улицу в Новый год? Устроил скандал с братом? Они же не посторонние!
— Они — захватчики! — вырвалось у меня шёпотом, но с такой силой, что он отшатнулся. — И этот дом… Ты забыл, как он достался? Давай я тебе напомню.
Я закрыла глаза на секунду, и картина встала передо мной с болезненной чёткостью.
— Три года назад. Я работала на двух проектах одновременно, чтобы добрать недостающую сумму. Ты тогда только устроился в новую контору, денег хватало только на аренду. Я сутками сидела за чертежами, пила литрами кофе, а ты… ты покупал новую удочку, ездил с друзьями на рыбалку, «чтобы снять стресс». Когда мы наконец подписали договор, я плакала от счастья в этом самом подъезде. Это была моя мечта. Моя победа. И ты тогда сказал: «Спасибо, что вытянула». А теперь твоя родня устроила в этой победе помойку.
Андрей молчал. Он смотрел в пол, и его челюсть нервно двигалась.
— Документы на дом где? — спросила я.
— В сейфе, в городе, — пробормотал он.
— Нет. Копия всегда лежала здесь, в верхнем ящике комода. В спальне. Давай проверим?
Я встала и вышла из кухни, не оборачиваясь. Он поплёлся следом. В гостиной дети спали. Я прошла по коридору к спальне. Дверь была прикрыта. Я толкнула её.
Сергей лежал на кровати, уставившись в телефон. Людмила наносила крем на лицо перед зеркалом моего комода.
— Выйдите, пожалуйста, — сказала я ровно. — Мне нужно кое-что взять.
— Да бери, не стесняйся, — буркнул Сергей, даже не глядя.
Людмила фыркнула, но отошла. Я подошла к комоду, открыла верхний ящик. Бумаг там не было. Только какие-то гайки, болты, пачка сигарет.
— Видишь? — обернулась я к Андрею, который стоял в дверях, ссутулившись. — Даже копии документов нет. Их либо выкинули, либо куда-то засунули. Чтобы мы не могли даже доказать, что это наше.
Я вернулась в гостиную. Он шёл за мной, как приговорённый.
— Я не могу так, Андрей, — сказала я, уже без злости, с пугающей даже для себя пустотой в голосе. — Я не могу «переждать», когда мои вещи воруют. Когда мой дом оккупирован. Когда дети смотрят на всё это и учатся тому, что их границы можно безнаказанно топтать.
— Что ты предлагаешь? — спросил он устало. — Ехать сейчас обратно? Ночью? С детьми?
Я посмотрела на спящих Данила и Аленку, на их разгорячённые щёки, на искажённые тревогой лица. Нет. Таскаться по ночной дороге в таком состоянии — безумие.
— Нет, — ответила я тихо. — Мы остаёмся. Они хотели нас выгнать? Пусть попробуют. Но это моя земля. Мой дом. И если ты не готов его защищать…
Я сделала паузу, давая словам достигнуть его сознания.
— …значит, мне придётся делать это одной. И если я начну эту войну, Андрей, ты должен понять: я буду биться до конца. И мне будет всё равно, кто придётся мне роднёй. Потому что родня не ведёт себя так.
Он ничего не ответил. Просто развернулся и, пошатываясь, пошёл в угол гостиной, где мы поставили для него кресло-раскладушку. Лёг, отвернувшись к стене.
Я осталась сидеть на диване, в темноте, под мерцающий свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь окно. Чувство предательства жгло изнутри. Но вместе с ним, медленно, преодолевая отчаяние, поднималось другое — холодная, стальная решимость. Они думали, что я сломлюсь. Что поплачу и уеду. Они не знали, через что мне пришлось пройти, чтобы получить этот дом. Они не знали, на что я способна ради своих детей.
Я смотрела на спящих детей, на их беззащитные лица, и тихое безумие отступало. Его место занимал расчётливый, ясный гнев.
«Хорошо, — подумала я, глядя в темноту туда, где за стеной жили мои «родственники». — Вы сами этого хотели. Вы разбудили не ту женщину».
Завтра начиналась война. И первым её выстрелом будет не крик, а тихий, обдуманный звонок. Но для этого нужно было дожить до утра.
Ночь тянулась бесконечно. Я не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху в доме. К храпу Сергея за стеной, к скрипу половиц, к тихому плачу Аленки, которой, видимо, снился кошмар. Я подходила к детям, поправляла одеяло, гладила по голове. Каждое прикосновение к их теплым вискам добавляло мне решимости.
С первыми скудными зимними лучами, пробивавшимися сквозь грязное окно, я встала. Тело ныло от усталости, но ум был ясен и холоден, как лезвие. Первым делом я тихо, чтобы никого не разбудить, прошла на кухню и включила электрический чайник. Не их громоздкий, а свой маленький, который всегда стоял в дальнем шкафчике. Я нашла его там же. Это маленькое открытие — что хоть что-то осталось на своем месте — странно ободрило меня.
Я приготовила завтрак. Только себе и детям. Кашу на воде, бутерброды с сыром, который мы привезли. Не стала трогать их колбасу, их хлеб. Когда Данил и Аленка, помятые и грустные, уселись за стол, я поставила перед ними тарелки и сказала тихо, но твердо:
— Кушайте. Сегодня нам нужны силы.
— Мам, мы уедем? — спросил Данил, в его голосе была надежда.
— Нет, сынок. Мы никуда не уедем. Это наш дом. Мы просто напомним об этом некоторым людям.
Они смотрели на меня с непониманием, но в их глазах, казалось, мелькнула искорка облегчения. Мама не плачет. Мама говорит уверенно. Значит, всё будет хорошо.
Первые шаги раздались по коридору. Из спальни вышла Людмила, в том же моем халате, с взъерошенными волосами.
— О, завтрак, — лениво протянула она, направляясь к плите. — А где на всех?
— Я готовила завтрак для своих детей, — ответила я, не отрываясь от чашки чая. — Остальные, насколько я понимаю, взрослые люди и могут позаботиться о себе сами.
Людмила замерла, недоуменно хлопая глазами. Потом фыркнула.
— Ну и пожалуйста. Сами разберемся.
Вскоре на кухне собрались все. Тамара Ивановна, увидев, что мы едим, а ее нет, скривила губы. Сергей угрюмо стал жарить яичницу. Витя, как и вчера, молча взял пачку пельменей из морозилки. Андрей сидел в углу, отведя взгляд, и пил чай, который я ему налила — автоматически, по старой привычке.
Атмосфера была наэлектризована, но я не давала повода для скандала. На провокативные взгляды, на громкие вздохи, на фразу Тамары Ивановны «Ну вот, теперь у нас тут две отдельные семьи», я просто не реагировала. Мое спокойствие, видимо, действовало на них раздражающе.
Когда дети закончили есть, я сказала им идти одеваться — мы пойдем на улицу, подышим воздухом. На самом деле мне нужно было пространство и тишина.
Пока они копошились в прихожей, я сделала первый шаг. Взяв свой телефон, я незаметно включила диктофон и положила его в карман кардигана. Потом прошлась по дому, как будто осматривая ущерб. Но это был не просто осмотр. Это была фиксация.
Я сфотографировала пятно на диване. Сфотографировала пустую шкатулку на полке. Крупным планом — царапины на скамейке. Открыла дверь в спальню (Сергей и Людмила уже ушли) и сделала несколько снимков: бардак, чужие вещи на моих тумбочках, наша фотография, брошенная на пол. Кадр за кадром. Молчаливо. Методично.
Затем я вернулась в гостиную. Тамара Ивановна сидела в кресле и смотрела телевизор.
— Тамара Ивановна, — сказала я спокойно, убедившись, что телефон в кармане лежит правильно. — Объясните мне еще раз. На каком основании вы все здесь живете?
Она обернулась, ее глаза сверкнули торжеством. Она поняла мой вопрос как признак слабости, как желание «поговорить».
— А ты что, не понимаешь? — начала она с напускным пафосом, явно радуясь возможности высказаться. — Дом большой, сын мой в городе, невестка работает. За домом присматривать некому. Я — мать, я обязана. А Сергей с Людкой — они семья, они в той конуре в городе жили. Я не могла им отказать. Мы тут все обустроились, облагородили. А вы сюда со своими городскими замашками приехали и скандал закатили. Я тут хозяйкой стала, пока вас не было. У меня права есть. Материнские.
Я стояла и слушала, кивая с деланным вниманием. Внутри всё холодело от этой наглой, искренней уверенности в своей правоте.
— Понятно, — сказала я. — То есть, вы не просто погостили, а именно что обосновались здесь всерьез? Прописались, что ли?
— Какая там прописка! — махнула она рукой. — Мы и так живем. По праву крови. Это семейное гнездо. И я как старшая в семье решила, что так будет лучше.
Этого было достаточно. Я вышла в прихожую, где дети уже ждали, одетые.
— Идем гулять, — сказала я им, и мы вышли на морозный воздух.
Свежесть ударила в лицо, очищая легкие от спертой домашней атмосферы. Мы прошлись до конца улицы. Я завела детей на детскую площадку, где они, хоть и без особого энтузиазма, начали карабкаться на горку.
— Данил, присмотри за сестрой минут пятнадцать, — попросила я. — Мне нужно сделать важный звонок.
Отошла в сторону, достала телефон. Остановила запись. Набрала в поиске: «Юрист жилищные споры незаконное вселение». Нашла несколько контор с хорошими отзывами. Выбрала ту, где была указана круглосуточная консультация. Мои пальцы слегка дрожали, когда я набирала номер.
Трубку сняли почти сразу. Женский голос, профессиональный и спокойный.
— Здравствуйте, юридическая служба «Право и порядок». Меня зовут Анна. Чем могу помочь?
Я глубоко вдохнула и начала говорить. Кратко, но очень четко. Без лишних эмоций.
— Здравствуйте. Ситуация такая. Я единственный собственник частного дома. Я с семьей уехала в город на работу. Вернулись — в доме живут родственники мужа: его мать, брат, его жена и их взрослый сын. Без моего разрешения. Заняли все комнаты, выкинули мои вещи. На просьбу освободить дом отвечают отказом. Оснований для проживания у них нет, они здесь не прописаны. Также есть подозрения в краже личных вещей. Что я могу сделать?
На той стороне провода на секунду воцарилась тишина. Потом Анна заговорила, и ее голос стал еще более собранным.
— Первое: успокойтесь и не вступайте в прямые конфликты, это опасно. Второе: ваша ситуация классифицируется как самоуправство и нарушение права собственности, предусмотренное статьей 209 Гражданского кодекса. Поскольку они не являются ни собственниками, ни нанимателями, ни членами вашей семьи, прописанными здесь, их проживание незаконно. Вы вправе требовать устранения нарушения вашего права, то есть их выселения.
— Они не уйдут просто так, — сказала я.
— Понимаю. В таком случае алгоритм следующий. Зафиксируйте факт их проживания: сделайте фото, видео, записи разговоров, где они подтверждают, что живут там без вашего согласия. Попробуйте вызвать полицию. Они, скорее всего, откажутся выселять их силой, сославшись на «семейный спор», но обязаны будут приехать и составить протокол об административном правонарушении по факту самоувправства, если будут признаки. Этот протокол станет доказательством для суда. Главное — заявление от вас, как от собственника.
— А если они испортят что-то в доме? Угрожают?
— Фиксируйте каждый такой случай. Порча имущества — отдельная статья. Угрозы — тоже. Если почувствуете прямую угрозу жизни или здоровью — немедленно звоните 112. После составления полицией протокола следующий шаг — иск в суд о выселении и устранении препятствий в пользовании имуществом. С такими доказательствами суд происходит быстро. У вас есть документы, подтверждающие право собственности?
— Оригиналы в городе, но я сделала фото всех страниц, они у меня в телефоне.
— Отлично. Этого достаточно для начала. Храните эти фото в надежном месте, скиньте в облако. И… будьте готовы, что они, осознав серьезность ваших намерений, могут попытаться навредить имуществу или оказать давление.
Я поблагодарила Анну и положила трубку. Рука не дрожала. Наоборот, появилась странная, тяжелая уверенность. У меня был план. Я посмотрела на детей, которые теперь уже смеялись, пытаясь слепить снежную бабу. У меня были силы их защитить.
Мы вернулись в дом. В прихожей пахло жареной картошкой. Из гостиной доносился громкий смех. Я помогла детям раздеться, счистила с их сапог снег.
— Идите в нашу комнату, поиграйте тихо, — сказала я им.
Сама же прошла в гостиную. Все были в сборе. Тамара Ивановна, Сергей, Людмила, Витя. И Андрей, который сидел, уткнувшись в телефон. Они смотрели какую-то комедию, увлеченные своей праздной жизнью.
Я встала посреди комнаты, перекрыв собой экран телевизора. Все взгляды устремились на меня.
— Тамара Ивановна, Сергей, Людмила, — начала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и громко. — У вас есть ровно один час, чтобы собрать свои вещи и освободить мой дом.
Тишина, повисшая после моих слов, была настолько густой, что, казалось, можно было потрогать. Даже смех с телевизора прозвучал дико и неуместно, прежде чем Людмила щелкнула пультом, выключая его.
Первым пришел в себя Сергей. Он медленно, с показной небрежностью поднялся с дивана. Он был крупнее и шире Андрея, и сейчас пытался использовать эту разницу, чтобы запугать. Он сделал несколько шагов в мою сторону, остановившись слишком близко.
— Чего? — произнес он хрипло. — Повтори, коль умная.
Я не отступила ни на сантиметр, глядя ему прямо в глаза. В кармане я незаметно нащупала кнопку диктофона на телефоне.
— У вас есть один час, чтобы собрать вещи и уехать, — повторила я отчетливо. — Вы живёте в моём доме без моего согласия. Это незаконно.
Раздался короткий, резкий хохот. Это захохотала Людмила.
— Ой, бабуль, слышала? — крикнула она свекрови. — Нам тут ультиматумы ставят! В родном-то семейном гнезде!
Тамара Ивановна не смеялась. Её лицо залила густая, багровая краска. Она встала, опираясь на подлокотник кресла, и её пальцы впились в ткань.
— Как ты смеешь?! — её голос, сначала хриплый, набирал силу и высоту, превращаясь в визгливый вопль. — Как ты смеешь мне такое говорить в доме моего сына?! Я — мать! Я здесь хозяйка! Ты мне уважать себя должна, подстилка ты этакая! Ты в семью пришла, так живи по нашим правилам!
Она была похожа на разъярённую индюшку, её трясло от ярости. Я заметила, как Андрей съёжился в своём кресле, будто пытаясь стать невидимым.
— Правила семьи не предполагают воровства и захвата чужого имущества, Тамара Ивановна, — холодно парировала я. — И дом этот — не вашего сына. Он мой. Юридически. И я требую, чтобы вы его покинули. Сейчас.
— Требуешь! — завопила она, топая ногой. — Да я тебя по всем судам затаскаю! Я тебе докажу, кто здесь хозяйка! Я мать! Я имею право жить с сыном!
— Вы имеете право жить там, где вас прописали. Или где вы собственник. Здесь ни того, ни другого нет. Ваш час пошёл.
Сергей, видя, что слова на меня не действуют, сделал ещё шаг вперёд. От него пахло перегаром и потом.
— Слушай, неумная, — прошипел он. — Тебе говорят по-хорошему. Забирай своих щенков и катись отсюда, куда глаза глядят. Пока целая. А то ведь дом большой, вокруг лес… Всякое случается.
Это была уже прямая угроза. По спине пробежал холодок, но я знала, что отступать нельзя. Я вынула телефон из кармана, не прерывая записи.
— Прекрасно, Сергей. Угрозы я тоже зафиксирую. А теперь, раз на диалог вы не способны, будем действовать иначе.
Я набрала номер 112. Звонок соединился почти мгновенно.
— Служба спасения, оператор Денис. Что у вас случилось?
Голос был спокойным, деловым. На фоне его голоса лицо Сергея исказилось гримасой злобы, но он отступил.
— Здравствуйте. Мне нужна полиция. Ко мне в частный дом, единственным собственником которого я являюсь, незаконно вселились посторонние лица, отказываются уходить, портят имущество, мне только что поступила угроза физической расправы. Я с двумя малолетними детьми. Адрес: поселок Солнечный, улица Сосновая, дом 14.
Я говорила чётко, давая понять оператору, что я не истеричка, а человек, сообщающий факты. На том конце провода застучали по клавиатуре.
— Принято. Экипаж будет направлен. Не вступайте в конфликт, по возможности выйдите из дома и ожидайте наряд на улице.
— Спасибо.
Я положила трубку. В комнате снова была тишина, но теперь она была другого качества — напряжённая, выжидательная.
— Вызвала? — тихо спросила Тамара Ивановна, и в её глазах впервые промелькнуло что-то, кроме ярости. Что-то вроде растерянности и страха.
— Вызвала. Полиция приедет и составит протокол о самоуправстве. Это будет первым документом для суда о вашем выселении.
— Да какие там суды! — взвизгнула она снова, но уже менее уверенно. — Это семейное дело! Они разбираться не будут!
— Посмотрим.
Ждать пришлось около сорока минут. Это были самые долгие минуты в моей жизни. Мы с детьми сидели в гостиной. Родственники ушли в спальню, хлопнув дверью. Оттуда доносилось гневное бормотание. Андрей всё это время молча курил на крыльце.
Когда во двор въехала полицейская машина, я вышла встречать. Из машины вышли двое: молодой лейтенант и более опытный старший сержант с усталым лицом.
— Вы вызывали? Ситуация какая? — спросил сержант, оглядывая дом.
Я снова, уже коротко, изложила суть. Показала фотографии документов о праве собственности на телефоне. Провела их в дом, показала спальню, занятую чужими людьми, испорченный диван, пустую шкатулку. Рассказала про угрозы.
Полицейские выслушали серьёзно. Потом вызвали из спальни «обитателей». Тамара Ивановна сразу же перешла в контратаку, но уже не визжа, а жалостливо-слезливо.
— Да что вы её слушаете, товарищи начальники! Это же моя невестка, скандалистка! Мы семья! Мы здесь за домом присматривали, пока они в городе барствовали! Она нас выгнать хочет, старуху мать на улицу! Да вы посмотрите на неё — железная баба, а на меня, старую, голос повышает!
Сергей и Людмила поддержали её хором: «Мы не посторонние! Мы родня! Она сама тут чужая! Дом-то семейный!»
Лейтенант смущённо переминался с ноги на ногу. Сержант же, выслушав поток жалоб, тяжело вздохнул.
— Гражданка, — обратился он ко мне. — Ситуация, конечно, неприятная. Но это действительно гражданско-семейный спор. Мы не можем их силой отсюда выдворить. Это не уголовщина. Максимум — можем составить протокол об административном правонарушении за самоуправство, если вы прямо сейчас напишете заявление.
— Я напишу, — тут же сказала я.
— Но даже с этим протоколом, — продолжал сержант, понизив голос, — жить здесь они вам не помешают. Вам надо в суд обращаться. С этим, — он кивнул на составленный протокол, — и другими доказательствами. Судья быстро решит.
Тамара Ивановна, услышав слово «суд», снова запричитала. Сергей угрюмо молчал, понимая, что копья сломаны, и полиция его сегодня не вытащит.
После того как полиция, забрав моё заявление, уехала, в доме повисла тяжёлая, зловещая тишина. Победы не было. Было понимание, что война только начинается. Я вышла проводить участкового, который приехал позже, по вызову наряда. Пожилой мужчина с умными, уставшими глазами, он осмотрел дом, покачал головой.
— Ну и деляга у вас, гражданка, — сказал он на крыльце, закуривая. — Родственнички-то ваши — люди тёмные, но наглые. Суд — дело небыстрое, недели две-три минимум. А пока… будьте осторожны. Они теперь знают, что вы настроены серьёзно. Могут пакостить. Имущество портить. Документы ваши, если найдут, уничтожить. Вы важные бумаги, что здесь были, уже ищите?
— Ищу. Не нахожу.
— Ну, вот то-то и оно. Судьи требуют доказательства. Фотографируйте всё. Каждую царапину. И… — он немного помолчал, — если что-то серьёзное случится, сразу 112. Не ждите.
Он ушёл, оставив меня на пороге моего захваченного дома. С морозного воздуха вернулся Андрей. Его лицо было серым.
— Довольна? — хрипло спросил он. — Полицию на мать навела. Теперь весь посёлок будет пальцем показывать.
Я посмотрела на него, и в этот момент последняя нить, связывавшая нас в этой истории, оборвалась. Во мне не было ни злости, ни обиды. Пустота.
— Андрей, — сказала я очень тихо. — Твоя мать сегодня чуть не хватила сердечный приступ от злости. А ты переживаешь, что про неё в посёлке подумают. У тебя дети в чужом углу на раскладушке спят, а тебе не за них стыдно. Собирайся. Завтра утром мы с детьми уезжаем к подруге. А здесь будет идти война. Ты можешь выбрать сторону. Но если выберешь их — обратной дороги сюда, в мой дом, для тебя не будет. Никогда.
Я повернулась и вошла в дом, оставив его одного в надвигающихся зимних сумерках. Теперь всё было ясно. И страшно. Но пути назад не было.
Утро следующего дня мы встретили в состоянии холодного перемирия. Я сказала Андрею о своём решении уехать коротко и без эмоций, как констатирую погоду. Он не стал спорить, лишь кивнул, глядя в стол. В его молчании была не покорность, а какое-то отупевшее равнодушие, которое било больнее крика.
Собирались мы быстро, беря только самое необходимое: детские вещи, документы, планшеты для учёбы, мою рабочую сумку с ноутбуком. Всё остальное — книги, игрушки, моя одежда — оставалось здесь, в этой непонятной ничейной зоне. Я сознательно оставила многое, чтобы было, за что цепляться, чтобы был формальный повод вернуться. И чтобы они, увидев, что мы не забрали всё, возможно, успокоились.
Процессия нашего отъезда проходила под тяжёлыми, ненавидящими взглядами. Тамара Ивановна стояла на пороге, закутавшись в платок, и смотрела, как будто хоронит кого-то. Людмила наблюдала из окна кухни с ехидной усмешкой. Сергея и Вити не было видно.
— Пока, папа, — тихо сказала Аленка, обнимая Андрея за шею. Он прижал её к себе, и его лицо исказилось гримасой настоящей боли. Но он так ничего и не сказал. Ни «останьтесь», ни «прости». Молча сел в машину, чтобы отвезти нас на вокзал в райцентр.
Дорога до города прошла в полной тишине. Дребезжание старого двигателя заглушало всё. Я смотрела в окно на мелькающие заснеженные поля и думала о том, что оставляю позади. Не дом — поле боя.
Подруга Катя, у которой мы встали на несколько дней, встретила нас с распростёртыми объятиями и горячим борщом. Её маленькая двухкомнатная квартирка мгновенно наполнилась детскими голосами, но в моей душе был мёртвый штиль. Я рассказывала ей всё, уже без слёз, сухим, чётким отчётом. Она слушала, широко раскрыв глаза, и то и дело вскрикивала: «Да они совсем охренели!».
На следующий день началась настоящая, методичная война на расстоянии. Через личного юриста Кати, человека с хваткой бультерьера, мы отправили в суд пакет документов: иск о выселении, о возмещении ущерба и ходатайство о принятии обеспечительных мер. Одновременно было подано заявление в полицию о краже золотых серёжек, к которому приложили показания соседки тети Гали, которая по секрету рассказала мне по телефону, что видела, как Людмила хвасталась перед почтальоном «новыми серёжками от свёкра».
Но и другая сторона не дремала. Через три дня после нашего отъезда раздался звонок от Кати, которая была дома.
— Марина, срочно приезжай. К тебе тут люди из опеки пришли.
Ледяная рука сжала моё сердце. Я помчалась на такси. В квартире Кати сидели две женщины — одна строгая, в очках, другая помоложе, с сочувствующим взглядом.
— Мы поступившему заявлению о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей, — начала строгая, представившись специалистом отдела опеки. — Вам звонили, предупреждали о проверке?
— Нет, — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Никто не звонил.
— Заявление поступило анонимно, но мы обязаны проверить. Где проживают дети в данный момент? Каковы условия?
Я, стараясь не дрожать, показала им комнату, где спали дети, холодильник, полный еды, детские уголки. Показала справки из школы и садика, медицинские карты. Рассказала всю историю с домом, не скрывая ничего. Младшая специалистка качала головой, а старшая делала пометки в блокноте.
— Ситуация нетипичная, — сказала она в конце. — Условия здесь удовлетворительные, дети ухожены. Но факт смены места жительства в связи с семейным конфликтом нас беспокоит. Вы планируете возвращаться в дом?
— Я планирую через суд вернуть себе свою собственность, в которой мы можем жить, — поправила я её. — Сейчас мы вынуждены быть здесь из-за противоправных действий родственников мужа.
— Понимаю. Рекомендую вам также обратиться в органы опеки по месту нахождения дома с заявлением о невозможности проживания детей там из-за действий третьих лиц. Это создаст дополнительный официальный фон. Анонимное заявление мы сочтем необоснованным.
Когда они ушли, я опустилась на стул и расплакалась. Впервые за все эти дни. Не от страха, а от бессильной ярости. Они дотянулись до моих детей. Попытались ударить в самое больное. Через час я уже сидела у юриста и составляла новые заявления.
Война шла на всех фронтах. По совету юриста я отключила в доме свет и воду, написав заявление в снабжающие организации о приостановке услуг в связи с противоправным вселением посторонних лиц. Интернет, который был оформлен на меня, я заблокировала дистанционно.
Через неделю позвонила Тамара Ивановна. Её голос в трубке был не яростным, а усталым и злобным.
— Довольна? Мы тут как в пещере сидим. Воду из колодца таскаем, свечки жжем. Соседи уже крутят у виска.
—Вы можете прекратить это в любой момент, — ответила я. — Соберите вещи и уезжайте.
—Никуда мы не уедем! — тут же вскрикнула она, и слышно было, как её голос сорвался на визг. — Мы тут до конца!
Я положила трубку. Мне было их не жалко.
На десятый день я, в сопровождении участкового и вызванного мною слесаря, поехала в дом. Мы приехали рано утром, в час, когда все обычно спят. Участковый постучал в дверь. Долго никто не открывал. Потом дверь распахнул заспанный, злой Сергей.
— Чего надо? — буркнул он, увидев полицейского.
—Я, как собственник, произвожу замену замков, так как утратила доверие к лицам, незаконно находящимся в моём доме, — громко сказала я, выходя из-за спины участкового.
Начался скандал. Выскочила Людмила, за ней — Тамара Ивановна в ночной сорочке. Они кричали, плакали, обвиняли меня в бесчеловечности. Но участковый был непреклонен: он показал им копию моего искового заявления в суд и своё постановление о необходимости обеспечения сохранности имущества до решения суда.
Пока шла перепалка, слесарь, краснея и бормоча извинения, быстренько сменил цилиндр в замке. Я взяла новый ключ.
— Ваши вещи можете забрать в течение суток, — сказала я. — Они будут сложены в сарае. Послезавтра я меняю замки на всех остальных постройках и ставлю камеры.
Это была жестокая, но необходимая мера. Я видела их лица — негодование, ненависть и, наконец, тупое, животное понимание того, что игра проиграна. Они ничего не могли поделать с человеком в форме.
Мы уехали, оставив их на пороге. Их вещи я, в присутствии того же участкового, аккуратно сложила в сарай, как и обещала. Дом теперь был физически закрыт для них. Но я знала — это не конец.
Кульминация наступила через два дня. Мне нужно было забрать из дома оставленные в спешке папки с важными бумагами и, главное, старый, но дорогой как память ноутбук, где были все наши семейные фото за десять лет. Я поехала с Катей, на её машине.
Дом снаружи выглядел пустым и мёртвым. Новый замок висел целый. Но когда мы вошли внутрь, у меня перехватило дыхание.
Стены в гостиной были исчерчены какими-то тёмными полосами, похожими на следы от сажи. На полу — осколки вазы, которую мне подарила мама. В спальне пахло мочой — кто-то сделал это прямо на ковёр. Но самое страшное ждало в маленькой комнате, где стоял мой старый письменный стол.
Ноутбука на нём не было. На его месте лежала кувалда, которую мы использовали для забивания кольев в огороде. А рядом, на полу, валялась груда пластика, металла и осколков экрана. Его не украли. Его разнесли в щепки.
Я стояла и смотрела на эту груду мусора, в которой угадывались обломки клавиатуры, кусок корпуса с наклейкой Данила. Там была вся наша жизнь: первое улыбка Аленки, поездка на море, смешные видео, моя дипломная работа. Всё.
Катя ахнула и бросилась обнимать меня. Но я не плакала. Я отстранилась, подошла к столу и сняла на телефон всё: следы на стенах, осколки вазы, страшный «подарок» на ковре, уничтоженный ноутбук. Кадр за кадром. Рука не дрожала.
Из разгромленной спальни донёсся звук. Лёгкий смешок. Я резко обернулась. В проёме двери в соседнюю комнату (бывший кабинет) стоял Витя. Он смотрел на меня тупыми, самодовольными глазами и тихо хихикал, глядя на моё лицо.
— Нечаянно, — хмыкнул он. — Упал.
В тот момент что-то во мне перещёлкнуло. Ярость, страх, отчаяние — всё это испарилось. Осталась только холодная, абсолютная, безжалостная ясность. Я посмотрела на этого взрослого парня, который радовался, как ребёнок, сломавшему игрушку.ф
— Хорошо, — сказала я так тихо, что даже Катя не сразу расслышала. — Вы сами этого хотели. Теперь это не просто выселение. Теперь это война на уничтожение. И я не остановлюсь.
Молчание, повисшее после моего тихого заявления, было громче любого крика. Витя перестал хихикать. Его туповатое самодовольство сползло с лица, сменившись лёгкой настороженностью. Он, видимо, ожидал слёз, истерики, чего-то понятного и привычного. Но не этой ледяной тишины.
Я развернулась и вышла из комнаты, не удостоив его больше взглядом. В гостиной Катя, бледная, теребила в руках телефон.
—Марин, ты в порядке? Это же просто кошмар…
—В порядке, — ответила я, и голос мой звучал чужим, ровным, без интонаций. — Сними на видео всё, что здесь происходит. Особенно то, что в спальне. Крупным планом. И разбитый ноутбук.
Пока Катя снимала,я методично, как робот, прошлась по дому, составляя в уме опись ущерба. Разбитая ваза (подарок матери, антикварная, можно оценить). Испорченные обоями (требуется полный ремонт). Ковёр в спальне (химчистка невозможна, только утилизация). Ноутбук (не только стоимость техники, но и утрата уникальных данных — семейный архив, можно заявить о компенсации морального вреда). Каждый пункт я озвучивала вслух, и Катя записывала на диктофон.
Мы вышли из дома, и я заперла новым ключом дверь. Холодный воздух обжёг лёгкие, но прочистил мысли. Ярость, горечь, ощущение кошмара — всё это я упаковала в глухой угол сознания и поставила на него тяжёлый замок. Теперь нужна была не эмоция, а точный, выверенный алгоритм.
В машине, пока Катя вела нас обратно в город, я позвонила юристу, Анне.
—Анна, добрый день. Произошла эскалация. В мой дом, доступ к которому они получили неизвестным мне способом, проникли. Имуществу нанесён существенный ущерб: испорчены стены, предметы интерьера, уничтожен компьютер. Есть свидетель, есть фото- и видеофиксация. Также есть подозреваемый, который фактически признался в содеянном на глазах у свидетеля.
—Это уже серьёзнее, — мгновенно включилась Анна. — Физическая порча имущества — это уже не только гражданский, но и административный, а возможно, и уголовный состав. Нужно немедленно подавать дополнительное заявление в полицию. К имеющемуся иску о выселении и возмещении ущерба добавим требование о компенсации морального вреда в существенной сумме. Их действия теперь можно трактовать как вымогательство права на жильё путём порчи имущества собственника. Это меняет тон суда.
Следующие дни превратились в череду поездок и звонков. Полиция, получив новое заявление с приложенными фото и видео, наконец-то зашевелилась активнее. Было возбуждено административное дело о порче имущества. Участковый вызвал на опрос Виктора. Тот, конечно, от всего отпирался, говорил, что «ничего не знает», но в его путаных показаниях были прорехи.
Параллельно мы с юристом дополняли исковые требования. Сумма взыскания за ущерб и моральную компенсацию выросла в несколько раз. Анна посоветовала также направить официальные письма в управляющую компанию и энергосбыт о том, что в доме могут пытаться незаконно подключиться к сетям, и попросить пресекать такие попытки.
Я жила на автомате: дети, документы, юрист, полиция. Андрей позвонил один раз. Его голос в трубке звучал сдавленно, он был на грани срыва.
—Марина, что ты творишь? Мать в больницу увезли! Давление под двести! Из-за тебя! Из-за этого позора с полицией!
Я слушала его и думала о разбитом ноутбуке,о детских фотографиях, которые мы уже никогда не увидим.
—Мне жаль, что Тамара Ивановна плохо себя чувствует, — сказала я ровно. — Но её давление — следствие её же решений и действий её любимого сыночка Вити, который устроил в моём доме погром. Не моих. И если для неё позор — это полиция, защищающая мои права, а не воровство и уничтожение имущества её младшим сыном, то мне нечего добавить.
—Ты совсем очерствела! Они же родня!
—Родня не ломает то, что дорого другим членам семьи. У тебя есть ключ от нового замка. Если хочешь помочь своей родне — купи им билеты обратно в их город и найди там им жильё. Или снимай им квартиру здесь. Можешь даже жить с ними. Это твой выбор. Но в мой дом они не вернутся. Никогда.
Он что-то пробормотал и сбросил звонок.Больше он не звонил. Где он был и с кем — меня больше не интересовало. Моей задачей было выстроить неприступную юридическую стену.
Через неделю пришла повестка. Первое предварительное заседание суда по иску о выселении было назначено через десять дней. Анна была уверена в успехе: пакет документов был сформирован безупречно, были и протоколы полиции, и фотофиксация ущерба, и свидетельские показания соседки о краже, и теперь — материалы о порче имущества.
Накануне заседания я совершила последний, решающий манёвр. Вместе с нанятым по рекомендации юриста частным охранником, бывшим сотрудником ОМОНа с невозмутимым лицом, я приехала к дому. Мы дождались, когда все обитатели, по данным соседей, уехали в районный центр за продуктами. Я открыла дверь своим ключом.
Дом встретил нас затхлым, гнетущим запахом немытого тела и старой еды. За неделю они успели снова здесь обосноваться, видимо, найдя способ попасть внутрь через окно. Беспорядок был ужасающим. Но мне было не до этого.
—Согласно решению собственника, — громко, для диктофона, произнесла я, — все посторонние вещи подлежат удалению из жилого помещения для обеспечения его сохранности до вступления в силу решения суда.
Охранник,Игорь, методично и без эмоций начал собирать их скарб в большие мешки для строительного мусора. Одежду, посуду, гигиенические принадлежности, даже их продукты из холодильника. Всё аккуратно, без вандализма, упаковывалось и выносилось в сарай. Я же в это время меняла замки на всех окнах и устанавливала на каждое из них простейшую, но эффективную сигнализацию — датчик открытия, который при срабатывании издавал оглушительный вой.
Через два часа дом был пуст от их вещей. Я проверила все углы, убедилась, что не осталось ничего личного. На крыльце я оставила одну большую сумку с самой необходимой их одеждой и предметами первой необходимости. Рядом приклеила лист бумаги с надписью: «Ваши вещи находятся в сарае. Доступ в дом вам закрыт. Следующая попытка проникновения будет расценена как взлом и повлечёт за собой уголовное дело».
Мы уехали. Сидя в машине, я смотрела на дымок из трубы соседского дома и чувствовала не радость, а тяжелую, усталую пустоту. Это была не победа. Это было приведение территории в состояние обороны.
Вечером раздался звонок. Не Андрея. Звонила Тамара Ивановна. Её голос, обычно такой громкий и властный, теперь был тонким, полным бессильной злобы и… страха.
—Ты… ты совсем тварь бесчеловечная. Куда нам теперь? На улицу? Мы же вещи твои не трогали! (Она уже забыла про разбитый ноутбук и испорченные стены).
—Вы можете забрать свои вещи из сарая, — ответила я монотонно. — И можете обратиться к своему сыну Андрею за помощью. Или к своему сыну Сергею, чтобы он обеспечил свою семью жильём. Мои обязательства перед вами равны нулю.
—У нас же заседание суда! — вдруг выкрикнула она, пытаясь уцепиться за что-то.
—Да, — подтвердила я. — И суд решит, какую именно сумму за причинённый ущерб вы и ваша семья будете мне выплачивать. Помимо выселения. Выздоравливайте, Тамара Ивановна. Вам понадобятся силы.
Я положила трубку. В квартире Кати пахло пирогом. Дети, уже освоившиеся, играли в соседней комнате. Я подошла к окну и смотрела на освещённые окна чужих домов, за которыми текла своя, чужая жизнь. Моя жизнь была здесь, в подвешенном состоянии, среди папок с документами и ожидания суда. Но дом был пуст. И ключ от него лежал в моём кармане.
Осталось сделать последний шаг — дождаться вердикта закона. И тогда, может быть, я снова смогу войти в свой дом не как в крепость на осадном положении, а как в место, где когда-нибудь снова будет тихо и безопасно.
Зал суда оказался небольшим, без помпезности и намёка на театральность. Это было казённое помещение с выцветшими шторами, столом, покрытым зелёным сукном, и портретом, чьи черты уже потеряли чёткость от времени. Именно здесь, в этой будничной обстановке, должна была решиться судьба моего дома.
Я пришла с юристом, Анной. Она была моим щитом и стратегом, её спокойная уверенность сдерживала последние остатки внутренней дрожи. На противоположной стороне зала столпились они: Тамара Ивановна, Сергей, Людмила. Витя, к моему удивлению, отсутствовал. Андрей сидел отдельно от всех, с краю, будто не принадлежа ни к одной из сторон. Он был бледен и избегал моего взгляда.
Когда вошла судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, — в зале повисла тишина. Началось с формальностей. Потом судья предоставила слово мне как истцу.
Анна встала. Её речь была образцовой: чёткой, логичной, лишённой эмоций, но от этого лишь более убийственной. Она, как архитектор, выстроила стену из фактов. Документы о праве собственности. Фотофиксация первоначального состояния дома. Протокол полиции о самоуправстве. Показания соседки, тёти Гали, о краже серёжек — их зачитали, так как сама свидетель не явилась, сославшись на давление со стороны родственников ответчиков. А затем Анна перешла к главному — к порче имущества.
На экране планшета, подключённого к проектору, поплыли фотографии. Кадр за кадром. Чистая спальня тогда и та же спальня с чужими вещами. Диван до и после. Стены, испещрённые чёрными полосами. Крупный план осколков вазы. И, наконец, кульминация — развороченный ноутбук, груда пластика и микросхем, а рядом, для сравнения, наше общее семейное фото с того же ноутбука на экране, где мы все смеёмся.
В зале было слышно, как у кого-то перехватило дыхание. Даже судья на мгновение задержала взгляд на экране. Я смотрела прямо перед собой, но боковым зрением видела, как Тамара Ивановна отвернулась, а Людмила яростно что-то шептала Сергею.
Затем слово дали ответчикам. Тамара Ивановна попыталась повторить свою излюбленную пластинку о семейном гнезде и материнском праве, но судья вежливо, но твёрдо останавливала её, требуя отвечать на конкретные вопросы о документах на жильё и факте вселения. Её речь распалась на бессвязные, злобные обвинения в мой адрес. Судья делала пометки.
Сергей, когда его вызвали, говорил грубо и односложно. Да, жил. Нет, разрешения не спрашивал. Хозяйка (кивок в мою сторону) не появлялась. Вещи не портил. Про ноутбук — ничего не знает. На вопросы юриста о том, как они попали в дом, если я не вручала ключи, мямлил что-то про то, что мать пустила.
Андрея вызвали как свидетеля. Он встал, походившись. Судья спросила, передавал ли он ключи от дома своим родственникам. Он молчал так долго, что судья повторила вопрос.
— Нет, — наконец выдавил он. — Я ключей им не передавал. Они были у матери… от старого замка. Она сказала, что будет приезжать поливать цветы.
— То есть вы подтверждаете, что истица, ваша супруга, не давала согласия на проживание в доме вашего брата и его семьи? — уточнила судья.
Андрей посмотрел на мать. Та смотрела на него с немым требованием. Он опустил глаза.
— Нет. Не давала.
Тамара Ивановна издала звук, похожий на стон. Это было хуже, чем крик. В её глазах читалось окончательное предательство.
Дальше всё пошло как по накатанной. Прения сторон были короткими. Анна резюмировала требования: выселить, взыскать ущерб и компенсацию морального вреда. Их адвокат (бесплатный, по назначению суда) что-то неуверенно говорил о тяжёлом материальном положении, о том, что ответчики готовы освободить дом, и просил снизить сумму взыскания.
Судья удалилась в совещательную комнату. Эти двадцать минут были самыми долгими. Я не смотрела в сторону бывшей родни. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Вспоминала не их злые лица, а смех детей в этом доме два года назад. Казалось, его уже никогда не вернуть.
Когда судья вернулась и все поднялись, мир на секунду замер. Её голос звучал чётко и неумолимо, как удар топора, рубящего узел.
— Исковые требования удовлетворить в полном объёме. Признать действия ответчиков незаконными. Обязать ответчиков в десятидневный срок освободить жилое помещение… Взыскать в пользу истицы компенсацию имущественного ущерба в сумме… компенсацию морального вреда…
Она называла цифры. Они были значительными. Для них — неподъёмными. Для меня — лишь символическим возмещением за украденное спокойствие и уничтоженные воспоминания. Но это была не главная сумма. Главным была фраза: «Обязать освободить жилое помещение». Она звучала, как гимн.
На лицах родни не было ничего. Пустота, в которую только начало просачиваться тупое непонимание и осознание поражения. Тамара Ивановна беззвучно плакала, её трясло. Людмила с ненавистью смотрела на меня, а Сергей уставился в пол, сжав кулаки.
Выходя из зала суда, я почувствовала легкое прикосновение к плечу. Это был Андрей.
— Марина… — начал он.
Я остановилась,но не обернулась.
—Поздравляю, — пробормотал он. — Ты добилась своего.
Я медленно повернулась к нему. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Я добилась того, чтобы мои дети имели крышу над головой, — сказала я тихо. — Ты мог быть под этой крышей вместе с нами. Ты выбрал быть под другим. Там, где топчут то, что дорого твоей семье. Прощай, Андрей.
Я развернулась и пошла за Анной, которая ждала меня в конце коридора. Сзади не раздалось ни шагов, ни возражений. Только тяжёлое, прерывистое дыхание мужчины, который в один миг потерял всё: и иллюзию семьи, и уважение матери, и свой дом. Но это уже не было моей болью.
Исполнительный лист судебные приставы воплотили в жизнь быстро. Через неделю дом был окончательно и бесповоротно свободен. Они уехали тихо, под покровом ночи, не прощаясь. Оставив после себя, помимо разрухи, ту самую связку старых ключей, брошенную посреди кухонного стола — последний символ их мнимой власти.
Начался долгий процесс восстановления. Не только дома, но и жизни. С Андреем мы подали на развод. Он, кажется, даже не сопротивлялся. Он снял квартиру в городе для Тамары Ивановны, а Сергей с семьёй, как мне рассказали, вернулись в свою общагу. Их мир сузился до прежних границ.
Я взяла кредит на ремонт. Вместе с детьми мы заново штукатурили стены, красили, выбирали обои. Каждый вложенный в это усилие гвоздь был актом изгнания призраков прошлого. Мы вынесли на свалку испорченный диван и тот злополучный ковёр. Купили новый, большой диван, на котором все могли улечься вместе. На полке в гостиной теперь стояла новая, пустая шкатулка. Я решила, что мы наполним её новыми воспоминаниями.
Прошло несколько месяцев. Однажды вечером, уже глубокой осенью, я сидела на крыльце с кружкой чая. Дом за моей спиной светился тёплыми огнями. Данил делал уроки, Аленка рисовала. В воздухе пахло дымком из трубы и печёными яблоками.
С моего счёта только что пришло смс о последнем платеже по кредиту на ремонт. Дело было закрыто окончательно.
Я взяла в руки связку ключей. На ней их было три: от калитки, от входной двери и от сарая. Больше не было ни лишних дубликатов, ни старых, ничейных ключей от прошлого. Только эти — чёткие, определённые, принадлежащие только мне и детям.
Тишина, которая меня окружала, не была пустотой. Это была полная, глубокая тишина мира. Ни криков, ни угроз, ни тягостного ожидания подвоха. Только стрекот сверчков да далёкий лай собаки.
Иногда, чтобы сохранить семью, нужно выгнать из неё лишних людей. Даже если эти люди когда-то считались семьёй. Я заплатила за этот мир высокую цену — потерей иллюзий и крахом прежней жизни. Но, держа в руке холодный металл ключей, я понимала — оно того стоило.
Мой дом снова стал моей крепостью. А ключи от неё я больше никому и никогда не отдам. Ни по доброте душевной, ни под давлением, ни под видом родственных чувств. Этот урок был усвоен раз и навсегда. Я сделала глоток чая, откинулась на спинку кресла и впервые за долгие-долгие месяцы позволила себе просто дышать. Война была окончена.