На следующее утро, объявив внутренний бунт, я решила плюнуть на всё и поспать подольше. Цивилизованный человек на природе имеет право на это. Но планы мои растоптала сама природа в лице моей мамы. Вернее, её голос — гневный, пронзительный, с теми самыми интонациями, что нагоняли тучи в моём детстве.
Нехотя выползши из прохладного кокона вагончика, я застала картину, достойную начала эпической саги. На крыльце, как на самой лучшей ложе, восседала племянница София. На лице — неподдельный, живой интерес, будто она смотрела премьеру блокбастера. А внизу, на «экране», разворачивалось действо: моя мама, вооружившись хворостиной (не тоненькой, а такой, с которой, по идее, только медведя гонять), лихо и со знанием дела гоняла упитанных коров. Виновниц торжества — они сожрали целый ящик астраханских помидоров, привезённых вчера из села . Животные, не особо спеша, переставляли ноги, лишь изредка недоумённо мыча в её сторону, будто спрашивая: «А что такого? Это — красное, вкусное. Мы думали, подарок».
— Леля, смотри, — с придыханием прошептала София, не отрывая глаз от бабушки. — Моя бабушка храбрая! Она вообще не боится этих больших животных!
«Господи, бедные городские дети», — пронеслось у меня в голове. Коров вблизи не видели. Для них это такие же мифические существа, как единороги, только менее аккуратные и с меньшим чувством стиля.
— Внучка, — отозвалась мама, не прерывая своей карательной операции и метко щёлкнув хворостиной по крупу самой наглой бурёнки. — Да я в детстве и в молодости столько их передоила, тебе и не снилось. Чего их бояться-то?
В её голосе звучала та самая, непритворная степная уверенность женщины, которая знает, кто в этом дворе (и в этой жизни) по-настоящему главный.
— Бабушка у тебя и правда храбрая, — сказала я Софии, прислонившись к косяку и машинально срывая травинку полыни, чтобы пожевать — для аромата и полного погружения в образ. — Знаешь, почему твой дед в неё влюбился? Они с пятнадцати лет дружат. Так вот, в одном походе, она ловила степных гадюк. Голыми руками. Ловила, хватала, ловким движением сворачивала им шеи и потом… кидалась ими в пацанов. Ей было дико смешно, как они шарахались.
София замерла, её глаза стали круглыми, как те самые помидоры, что, как я теперь поняла, и стали причиной утреннего побоища.
— Твой дед был сражён наповал, — закончила я. — Прямо в самое сердце. Такой отчаянной девчонки он не встречал.
— Жесть… — выдохнула она, в её голосе читался неподдельный ужас и уважение. — Я так не смогу.
— Кстати, — переменила я тему, — я думала, ты будешь ныть без своего телефона. А тишина. Не слышно причитаний?
Она пожала плечами с философским видом, который у неё, наверное, впервые в жизни появился именно здесь.
— А смысл? Если я даже пожаловаться не могу подружкам в интернете… на отсутствие интернета? А вам всем по фиг. Ну его. Пошли завтракать, что ли.
За завтраком под шатром, среди запаха пшённой каши и калмыцкого чая, кто-то из нашей разросшейся толпы лениво спросил, разглядывая в бинокль пасущегося своих коров сына чабана:
— Так, а этот чабан с коровами здесь, на нашем хуторе, чего вообще делают?
Все задумались. Действительно, странный симбиоз. Мы — городские беглецы, они — местные аборигены.
— Логично предположить, — сказала я, разливая чай по жестяным кружкам, — что его прадед здесь пас. Дед пас. Отец пас. И он пасёт. Наверное, это такой же неотъемлемое приложение к этой земле, как этот благословенный сарай с кучей металлолома. Бонус-трек, идущий в комплекте с «Клёвым углом».
— А, что? Я за семейные традиции!, — тут же, не задумываясь, отозвался отец, как будто речь шла о наследственном праве на гараж. — Пусть живёт, пасёт. Жалко, что ли? Нам же спокойнее, хутор под присмотром.
И, словно этим исчерпав все философские вопросы дня, он командным жестом поднял всё мужское население нашего импровизированного хутора и повёл — на рыбалку.
Перемыв очередную гору посуды (казалось, керамические тарелки размножаются по ночам), мы с облегчением поплёлись в прохладный вагончик — наш последний оплот цивилизации. Но счастье было недолгим. Едва мы успели растянуться на топчанах, как на пороге возникли мужчины. Не просто так — а с добычей. С громким, победным шлепком под ноги нам бросили полмешка рыбы. Она была разного калибра и выражения морд, но вся в один голос кричала: «Чисти нас!».
Моя сестра, человек умный и стратегически мыслящий (по профессии — ЛОР-хирург, то есть привыкла быстро оценивать критические ситуации), мгновенно сориентировалась.
— Знаете что, — сказала она, обнимая родителей. — А не съездить ли нам на сутки в Астрахань? Побродить, погулять, показать вашей внучке Астраханский мединститут где я училась… для вдохновения!
Папа, который вечно куда-то бежит, с радостью ухватился за идею. Через полчаса их машина уже пылила по направлению к большому городу, оставив нас с кумой провожать их тоскливыми взглядами и… под присмотром Светланы.
Светлана же, будто только этого и ждала, уже натянула фартук и вооружилась ножом с таким видом, будто собиралась не потрошить рыбу, а провести мастер-класс по ювелирному искусству. С лёгкостью и какой-то пугающей радостью она принялась разделывать улов. Нам, её скромным подмастерьям, оставалось только мыть, упаковывать и раскладывать тушки по морозильным ларям, которые гудели, как довольные гигантские шмели.
— Плохо, что автоклава нет, — вдруг нахмурилась Светлана, сокрушённо глядя на гору рыбы, будто это было упущение вселенского масштаба.
— А что? — спросила я, наивно полагая, что речь о каком-то забытом инструменте.
— Да наши, элистинские, когда едут на рыбалку, везут с собой автоклавы! И москвичи, кстати, тоже. Не у всех же такие царские условия, — она укоризненно обвела взглядом нас, — целые склады морозилок! И даже плита с газовым баллоном есть. Люди везут банки и закатывают консервы прямо на берегу. Рыбные. А если нам у местных чабанов барана купить — то и тушёнку. А тут село рядом! Можно и рыбные консервы наделать, и бараньи, и свиные… и овощей с грядок местных на закатывать! Они сами привезут ,дай только клич паромщику! Красота! В Москву бы потом свою натур продукцию повезли!
Кума от этих слов выронила из рук очередного сазана. Я же, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам, тихо спросила:
— Свет… а в озвученном тобой тексте где-нибудь, между «автоклавом» и «тушёнкой», прячется слово «отдыхать»?
— Так мы и отдыхаем! — искренне удивилась она, ловко отсекая голову щуке. — Свежий воздух, река… И не надо потом дома кухню от рыбного духа отмывать! Всё здесь останется!
И она с новой силой погрузилась в своё кровавое, но, видимо, невероятно медитативное действо.
Только мы управились с первой партией, наварили уху на весь лагерь и нажарили сковородки на обед, как вернулось довольное оставшееся мужское население. И притащило. Ещё. Мешок. Рыбы.
«А если пешком… — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на эту серебристую гору. — Часов за пять до парома дойти можно?»
Кума не стала ничего говорить. Она просто молча достала свою дорожную аптечку, вытащила оттуда таблетки от давления и успокоительные. Глянув на моё бледное лицо, отсыпала и мне.
— Так, — сказала я, глотая пилюлю и пытаясь найти хоть какую-то светлую сторону. — В этом тоже можно найти что-то хорошее.
— Что?! — с последней искоркой надежды спросила кума.
— Ну, ты ведь ехала сюда в предвкушении — поесть свежей, только что выловленной рыбки.
— Я наелась. Только что ,с одного раза. На всю оставшуюся жизнь, — обречённо ответила она.
— Значит, всё познаётся в сравнении. Хотя бы здесь нет дичи. Куропаток там, тетеревов разных… И наши мужчины не ходят на охоту. А то бы нам пришлось ещё и всё это ощипывать, потрошить, жарить, парить…
Кума закрыла глаза, будто представляя себе этот кошмар.
— Я надеюсь, — сказала она тихо, но очень чётко, — твой папа не купит на следующий год ещё одну «дальнюю дачу». Где-нибудь в такой же глуши… но где водится вся эта живность. Я свежую дичь не пробовала. И отказываюсь её пробовать. До конца жизни.
Мы сидели и смотрели на новый мешок. А над нами уже доносился довольный стук ножа Светланы и её жизнеутверждающий голос: «О, а эта щука — на котлеты просто идеальная! Вы только посмотрите, какая икра!»
Пропахнув насквозь рыбой, как заправские матросы со шхуны, что полгода не сходят на берег, мы устало сидели на раскладных стульях и смотрели на речку. Тела наши были тяжёлыми, руки пахли чешуёй и тиной, а мысли медленно плыли по течению вместе с редкими облаками.
И вот мимо в очередной раз проплыли наши «соседи». Было сразу видно — это вип-персоны в рыболовном секторе. Лодка у них была солидная. Всякие невиданные для нашего понимания приспособления поблёскивали на борту. А главное — экипаж. Одетый в белоснежные, будто с иголочки, спец комбинезоны с панамами-козырьками (видимо, для тотального отражения солнца). И — пьяные в стельку. Не просто выпившие, а уже перешедшие в состояние лёгкой, блаженной комы.
Они просыпались ровно для того, чтобы, не открывая глаз, дрыгнуть ногой и развернуть лодку в другую сторону, а потом снова отдаться на волю течения, сладко посапывая.
— Вот это я понимаю — рыбалка, — с горькой завистью проворчала я, указывая на них подругам. — Выпил на берегу, сел в лодку, поспал. Слез на берег — и ни одной рыбы чистить не надо. Сиди, пей, рыбными консервами из магазина закусывай! Не то что наши… Ловят, понимаешь. Активничают. Я уже поняла муж-рыбак горе в семье.
— Так твой-то и не ловит, — с заметным облегчением заметила кума. — Святой человек.
Мы разом посмотрели в сторону за наш лагерь. Там мой муж, сидя за рулём нашего китайского внедорожника , брал на скорости очередную песчаную сопку. В одной руке — руль, в другой — банка пива, а на лобовом стекле был прикреплён телефон, ведущий запись его подвигов для друзей в Москве .
Я поморщилась. «Жалко машину», — пронеслось первой мыслью. А потом я вспомнила про мешки рыбы, про чешую под ногтями и про запах, который, кажется, въелся уже в душу.
«Пусть уж лучше издевается над китайским автопромом, — смирилась я, откидываясь на спинку стула. — Чем надо мной».
И мы снова погрузились в созерцание реки, где плыли наши белоснежные, пьяные и беззаботные соседи.
Заключительная часть выйдет завтра.