Казнь — это не конец, а возвращение к началу. В мире, где время лжёт, а надежда забыта, только проводник из тьмы может указать путь сквозь глиняный круг вечного наказания.
Сознание вернулось не через боль, а через запах. Вонь старой мочи, прогнившей соломы и чего-то сладко-гнилостного — плоти, которую оставили портиться в сыром подвале. Лин открыл глаза. Каменный потолок, низкий и закопчённый. Он лежал на голом полу. Его тело вспомнило каждое движение Корвуса — ту самую точку под ухом, после которой мир выключился.
Рядом стояла тень. Корвус. Он просто был там, беззвучный, как мебель в забытой комнате. Лин инстинктивно отполз к стене, спина задела холодный камень.
— Кто ты? — голос сорвался, ставшим сиплым от страха. Не страх смерти — страх перед этой тишиной, перед этой совершенной, нечеловеческой точностью.
Корвус не ответил. Он лишь слегка наклонил голову. Из-под глубокого капюшона, где должно быть лицо, вырвался лёгкий клубок пара. Он был не тёплым, не живым дыханием. Это был холодный выдох погреба, пустоты, промозглый и безжизненный. Пар коснулся щеки Лина на мгновение, и по коже пробежали мурашки — не от холода, а от абсолютного, инстинктивного отвращения. Это не дыхание, это его имитация.
Затем Корвус развернулся и вышел. Железная дверь закрылась без щелчка.
Одиночество, навалившееся вслед за его уходом, было гуще темноты. Лин зажмурился, пытаясь выстроить мысль на зыбком песке паники.
«Существа у башни. Восковые. Теперь тень пустоты, у которой нет лица. Почему нет лица? Даже в аду у всего есть форма. У страдания — лицо. У боли — голосо. А это… ничего. Пустота в капюшоне с дыханием смерти.»
Он был философом не по образованию, а по выживанию. Война учит думать категориями причин и следствий, мотивов и ресурсов. Здесь все правила были отменены. Это был не хаос. Хаос — это тоже энергия. Это был порядок иного рода — жёсткий, бездушный, как движение шестерней в сломанных часах, бьющих по пустоте.
«Один. Я всегда был один. Даже с ними, с Вором, Бобром… каждый в своём аду. Каждый в своей клетке страха. Где единственное спасение — борьба с сами с собой, с тем, кто жрёт тебя изнутри каждый день. Но даже там, хоть шёпот, хоть плечо рядом. А здесь… Здесь одиночество — это воздух. Ты им дышишь. Им пропитаны стены.»
Его мысли, острые и отточенные, были последним оружием. Он разбирал мир на детали, как разбирал когда-то автомат в полной темноте. Чтобы не сойти с ума.
В зале совета воздух был густым от немой игры интересов. Ладмар расхаживал, его латы поскрипывали от резких движений.
— Привели? И что? Очередной бродяга с пустыми глазами. Вывалял в грязи, поставил на колени —- и получим те же сказки о леших и добрых духах.
Капитан Дирр сидел, обхватив кружку с невинным пивом, но его взгляд был острым, скальпельным.
— Бродяги не убивают моих лучших смотрителей. Не знаю, кто он, но пахнет он… не отсюда. Как ветер в щели в стене, за которой мы никогда не были.
Служитель Печей, его пальцы нервно перебирали чётки из обожжённых костяшек, вставил своё:
— Плоть может лгать. Кости — никогда. Нужно спросить у огня. Дать ему пройти через очищающее пламя. Печь выжжет ложь.
— Печь выжжет всё, включая ценные сведения, фанатик, — отрезал Ладмар.
Лорд Пепла молчал. Он смотрел не на них, а на тень в углу зала, где каменная кладка поглощала свет. Там, в той неподвижности, стоял Корвус. Не прислонившись, не скрестив рук — просто занимая пространство, как занимает его валун. Никто не смотрел на него прямо, но все знали, что он там. Его присутствие было фактом, как гравитация.
— Он не привычный, — наконец произнёс Лорд Пепла, и его тихий голос приглушил все остальные. — В нём нет… отчаяния здешнего образца. Его страх иной. Более старый. Более глубокий. Как будто он боится не нас, а самого факта, что мы существуем. Это интересно.
Дверь заскрипела. Лина ввели. Он шёл, не сопротивляясь, но его глаза работали, как камеры — фиксировали выходы, свет, лица. А потом взгляд скользнул за трон и остановился.
Стены за троном не были просто готическими. Они были гротеском. Фрески, но не в честь святых или ангелов. Там, в искусных, почти живых красках, извивались демоны. Не величественные владыки преисподней, а мелкие, юркие бесы — они мучали, строили козни, смеялись с лиц, полных злобного удовольствия. И в самом верху, в месте, где в храмах пишут лик Спасителя, была изображена одна лишь гигантская, широкая гримаса. Ухмылка. Насмешка, растянутая до невозможного, почти комичная в своём ужасе. Прямо как те черти из сказок, что пугали его в детстве, у бабушкиной печи. Этот контраст — величие позолоченного зала и это площадная, почти пьяная насмешка в апогее — выбил из него остатки почвы под ногами.
— Лин, — произнёс восседающий на троне человек. — Я — Алерик. Король этих земель. Ты обвиняешьсяы в убийстве караульных смотрителей, слуг Кремора, которые исполняли свой долг. Что скажешь?
Лин смотрел на него, но видел за его плечом ту самую ухмылку. Он понял: любое оправдание здесь бессмысленно. Это не суд. Это ритуал.
— Они хотели забрать невинную женщину. Я защитил.
— Защитил, — повторил Алерик без эмоций. — Твоя защита — это наше нарушение. Порядок превыше частной жалости. Приговор — смерть. Через отсечение головы.
Взгляд Лина снова метнулся к той ухмылке. Ему показалось, что она стала ещё шире.
Его повели не сопротивляясь. Двор, плаха, тупой топор палача в маске. Всё происходило с ужасающей, будничной эффективностью. Последнее, что он увидел перед тем, как мир опрокинулся — снова её, эту насмешливую рожу на стене, теперь уже залитую багровым светом заката.
Сознание врезалось в него, как нож. Он дёрнулся, захлебнувшись воздухом. Руки сами вцепились в горло. Целое. Гладкое. Ни шрама, ни даже боли-воспоминания. Только дикий, всепоглощающий ужас.
Он был в клетке. В своей первой, ржавой клетке на балке у каменной башни. Внизу копошились у костров те же восковые инквизиторы. Та же вонь, тот же тусклый свет.
«Что? Почему я жив? Почему я снова здесь?»
Мысли неслись, сталкивались, разбивались. Он умер. Он почувствовал… ничего. И затем — вот это. Как перезагрузка. Как сон, от которого просыпаешься в том же кошмаре.
«Казнь. Боль? Не было боли. Было… прерывание. Как щелчок выключателя. Это… это не смерть. Это… часть наказания. Цикл?»
Паническая атака сковала грудь стальными обручами. Дыхание стало поверхностным, частым. Мир поплыл. Он зажмурился, уткнулся лбом в холодные прутья.
«Дыши. Как тогда на ринге. После нокаута. Считай. Раз. Два. Три.»
Он заставлял лёгкие работать. Медленно. Глубоко. Через десять минут дрожь в руках утихла. Остался холод. Холод и ясность, страшнее любой паники.
Он оглядел знакомую картину. Существа в трансе. Отогнутые прутья наверху. Он всё уже делал. Значит, сможет снова.
На этот раз не было адреналина, только холодная, механическая эффективность. Он раскачал клетку, поймал ржавым штырём на стене, протиснулся в щель. Его движения были экономными, точными. Он упал на ноги, пригнулся, замер. Никто не шелохнулся.
И он побежал. Не в панике, а мрачной целеустремлённостью. К ферме.
Ферма не была разрушена. Она была… забыта. Дом стоял целый, но окна были темны, дверь приоткрыта. На поле лежал опрокинутый, сгнивший за несколько сезонов деревянный плуг. Тишина была не мирной, а вымершей. Лин подошёл медленно, ноги вязли в неухоженной земле.
Он увидел их сбоку, на опушке. Два простых каменных надгробия, уже поросшие мхом. Имена стёрлись. Но он знал. Он стоял перед ними, и внутри не было горя. Был лишь тяжёлый, окончательный холод. Они прожили здесь свою жизнь — какую-то часть её и умерли. А для него прошло… сколько? Дни? Недели? Время здесь лгало.
— Прощайте, — прошептал он голосом, сухим от этой странной, безслёзной печали. — Спасибо за угол. За хлеб.
Он зашел в дом. Пахло пылью и тлением. Всё было на своих местах, но покрыто толстым слоем забвения. Он знал, где что лежит. Старая кольчуга Элиаса висела на гвозде. Припасы в погребе — крупа в глиняных горшках, вяленое мясо — были нетронуты, будто ждали его. Он собрался. Не как на войну — как в долгий, беспросветный поход.
Он не знал дороги в Кремор, но помнил направление, откуда пришёл Корвус — от башни. Это был единственный вектор.
Лес поглотил его. Шаг за шагом. В тишине его мысли нашли свой ритм.
«Неужели так и выглядит перерождение души? Умер — значит заново родился. Остаётся только память, боль. А душа как шрам в промерзлой тишине. Но когда это кончится? Неужели я попал в петлю? Может это и есть ад? Наёмник и и профессиональный убийца в прошлой жизни, а в этой мученик в одиночестве. Если я это заслужил, то сколько смертей мне предстоит ещё пережить? Пока я не сойду с ума от повторения?»
Он шёл, уткнувшись взглядом в землю под ногами, и почти наткнулся на него.
На полуповаленном дереве, ствол которого висел в воздухе, не касаясь земли, сидел человек в балахоне. Ткань была простой, серой, но непостижимым образом не собирала на себе лесной мусор. Капюшон накрывал лицо. Поза была спокойной, лотоса, но в ней чувствовалась не медитативность, а бесконечная, вымученная практика. Лин прошёл мимо, приняв его за очередную галлюцинацию этого мира.
— Не желаешь отдохнуть, странник?
Голос был не громким, но отчётливым, будто звучал не с дерева, а прямо в голове. Лин дёрнулся, отпрыгнул в боевую стойку, рука на рукояти меча.
— Кто ты?
Фигура в балахоне не пошевелилась.
— Тот, кого чаще называют проводником душ в вашем мире, — прозвучал ответ. — А в нашем… стервятником.
Из-под капюшона на Лина упал взгляд. Он был не восковым, не пустым, как у Корвуса. Он был старым. Бесконечно усталым. И в этой усталости — знающим всё.