Роман Даниила Гранина «Иду на грозу»: в помощь педагогу и библиотекарю (часть 2)

НАЧАЛО СТАТЬИ СМОТРИТЕ В ПРЕДЫДУЩЕЙ ПУБЛИКАЦИИ:

3. Проблематика романа Д. Гранина «Иду на грозу».

а). Наука и превдонаука. Учёные настоящие и мнимые.

Образу идеального учёного, гения Данкевича противопоставлен некий Денисов. В. Осоцкий – автор предисловия к роману, исследователь творчества Д. Гранина замечает: «Не Трофиму ли Денисовичу Лысенко обязан он не только фамилией, но и самим авантюрным обликом коньюктурщика, паразитирующего на науке? Всё в его физических теориях получалось заманчиво, просто, дёшево, быстро, обещало немедленные результаты», но, как и у прототипа в биологии, оборачивается мыльными пузырями неоправдавшихся посулов. То спекулятивной (на Мичурине, не забывает уточнить писатель, настойчиво внушая образную аналогию между вымышленным Денисовым и подлинным Лысенко) идей «искусственного климата, затем – электризация почвы для повышения урожайности, искусственных испарителей. В итоге – миллионы, угробленные впустую, книжки, статьи, новые подхалимы и одураченные молодые энтузиасты» [1, примечания даны в конце статьи под соответствующими номерами в статье, заключёнными в квадратные скобки]. Конечно же, сегодня молодёжи мало что скажет имя Т.Д. Лысенко; тем ценнее образ лжеучёного Денисова, созданный Д. Граниным.

Денисов проступает в романе опосредовано, через шумиху, поднятую газетами вокруг его «гениальных открытий». Его идеи мудрый Дан называет блефом (с. 160. По тексту в круглых скобках даны ссылки на страницы по изданию: Д. Гранин. Иду на грозу / Предисловие В. Оскоцкого. – М.: Профиздат, 1988); Тулин припечатывает Денисову такие определения «поддонок», «авантюрист» (с. 162, 163). А Крылов, пытающийся во всём разобраться самостоятельно, спешит на лекцию Денисова. Уверенность Денисова, его умение убеждать покорили не только наивного Крылова. Не зря же периодика запестрела восторженными и сенсационными статьями, от названий которых кружится голова: «Власть над молнией», «Укрощенная стихия», «Подвиг ученого», «Товарищ небо». Данкевич верно определяет диагноз явления: «Это особенно вредно, потому что талантливо» (с. 162). Он решил выступить против Денисова на совещании, созываемом Главным управлением совместно с министерствами специально по работам Денисова.

Но все коллеги пытаются отговорить Данкевича. Почему? Потому что считают это бесполезным, ведь никакой научной основы в работах Денисова нет. Беззастенчиво заимствованные удачные работы по борьбе с градобитием он перенёс на процессы в грозовых облаках и механизм развития грозы, совершенно не считаясь, что это явления иного порядка.

В коротком диалоге Данкевича и Голицына ясно обозначены их позиции по отношению к работам Денисова. Голицын предлагает не связываться: «Каверзнейшая личность. А Вы, с Вашим сердцем… Что он Вам, конкурент? Будьте выше этого, разве в такой ситуации можно вести научный спор, тут не наука…». Данкевич выступает борцом: «Бог ты мой, поймите, это ж не случай, это как инфекция: если не противиться, она расползётся по всему организму, доберется и до нас, и тогда будет поздно. Денисов вводит в заблуждение, мы обязаны сказать правду. Чего бояться? Всё ещё живём памятью прежних страхов…» (с. 165).

Тулин, преклоняющийся перед талантом учёного, отказывает Данкевичу в борцовских качествах, и предчувствует, что такая борьба к добру не приведёт: «За пределами науки он не боец… Лезет на ветряную мельницу! Да какой там, лезет на пушку со своим копьём!... Неужто вы не понимаете, что Денисову сейчас нужен именно такой противник, как Дан? Чтобы утвердиться». Тулин считает губительным спор в отношении «идей» Денисова: «Истина в споре чаще всего погибает!» Он жалеет, что сам не может выступить против Денисова, потому что занимается той же темой, а значит, расценивается как конкурент. К тому же Денисов – академик, с ним считаются («Культа нет, но служители ещё остались»), а Тулин просто не дорос до оппонирования учёного такого ранга («Поссорилось яйцо с камнем…»), (с. 162 – 164).

А вот Крылов согласен с борцом за науку Данкевичем, понимая, «что ребятам, сидящим где-то на высокогорных станциях, нет ни возможности, ни времени бороться с Денисовым. Было ясно, что денисовская затея помешает многолетним серьёзным работам разрозненных лабораторий и станций» (с. 164).

Предсказания Тулина сбывались со зловещей точностью. На учёном совете Дан «Своей излишней резкостью …восстанавливал против себя даже нейтральных». Он был уверен, что «работать только на сегодняшний день, избегать рискованных работ, рассчитанных, может быть, на десятки лет, – типичное браконьерство. При таком подходе Циолковских не получится. Мы достаточно сильны, чтобы думать о будущем» (с. 175).

Вопреки ожиданиям многих учёных, совещание приняло чёткий план обширных работ по исследованиям академика Денисова, одобрило его начинание, рекомендовало сосредоточить в его распоряжении отпущенные средства. Денисова назначали главным редактором научного журнала; он энергично очищал решающие участки от людей, мешающих ему; ученики его и приверженцы получали назначения на кафедры, в НИИ, в ученые советы.

А на Данкевича навалились обследователи, «треплют, не дают покоя» (с. 167). К нему в заместители прислан надёжный и проверенный функционер и администратор доцент Лагунов. И хотя Дана «зажать не удалось» (с. 177), работа пострадала. Тем более, что здоровье учёного пошатнулось. Свою работу, увенчавшуюся положительными результатами, он заканчивает буквально на смертном одре.

Что же другие? Уповающий на быстрые результаты Крылов уплывает в длительную командировку. Тулин и его шеф Чистяков сдались Денисову на милость. Об этом признаётся Тулин в разговоре с Крыловым: «Мой шеф здраво рассуждает, – хоть черту душу заложить, лишь бы дело делать. …перед такими, как Денисов, нечего стесняться. С ними надо бороться их же методами. Нечего брезговать. Притвориться? Пожалуйста! Врать? Готов! На все готов. Потом успею руки помыть. …Думаешь, очень приятно залезать в это дерьмо? А я лезу… Разумеется, куда как красиво взойти на плаху! Но от этого, милый, работа над грозой не продвинется ни у тебя, ни у меня. Ведь Денисов-то сам ничего не сделает. У него всё это афера» (с. 168 – 169).

Действительно, афера: «…после всех шумных обещаний Денисов, казалось бы, должен торопиться изо всех сил, срок-то обещаний надвигается. …Тулин сообщил, что Денисов скоро выступит с новым предложением долгосрочных грозовых прогнозов. Опять готовится шум, статьи, заседания. А после прогнозов будет еще что-нибудь, например промышленное использование атмосферного электричества. И всякий раз обещание скорых выгод, связь науки с практикой, избиение противников, новые должности и новая слава. Крылов не верил, настолько это казалось нелепым, бессмысленным. Как же Денисова слушают, ведь раз он не выполнил одного обещания, так и новым не должны были доверять? Но Тулин приводил факты, одни факты, без особых комментариев, и Крылов убеждался, что почти вся история возвышения... “На чем же он держится? Что же он сделал? Почему все слепые?” – “О! Денисов – великий ученый! – торжествующе ответил Тулин. – Он открыл закон, который стоит всех наших работ. Закон гласит следующее: люди любят, чтобы их обманывали надеждами. Люди хотят верить тому учёному, кто обещает скорые блага, а не тому, кто обещает долгие трудности. При этом люди стараются забыть прошлые неудачи, у них короткая память на плохое, они предпочитают будущее прошлому. Новые обещания куда важнее старых разочарований. Пока суд да дело, пока разберутся, пока там кто-то вспомнит прежние сроки, Денисов уже далеко, он уже манит новой синей птичкой”» (с. 183 – 184).

б). Проблема гения, таланта и посредственности в науке.

Эта проблема является продолжением предыдущей. Обозначены два полюса: гений, идеал учёного – Данкевич, псевдоучёный – Денисов. К полюсу положительному, к гениям явно тяготеют Аникеев, Летов; к отрицательному, к посредственностям – Лагунов, Я.И. Агатов. Молодые учёные О. Тулин и С. Крылов – пока что таланты, но ещё не гении. А пожилой А.Б. Голицын – просто талант, потому что так и не состоялся как гений. Представленная «шкала» не является окончательной. Проверить её приборами или лакмусовой бумажкой не получится. А вот за пониманием проблемы гения, таланта и посредственности в науке лучше обратиться к самому автору. И хотя наше исследование ограничено только рамками одного произведения Д. Гранина – романом «Иду на грозу», всё же полезно будет обратиться к его эссе «Священный дар» [2]. Эссе написано почти десятилетие спустя после романа, что позволяет утверждать, что тема гения и таланта, проблема Моцарта и Сальери, являющаяся если не главной, то центральной в романе, не отпускала писателя всю жизнь. Анализируя произведение «Моцарт и Сальери» великого А.С. Пушкина Даниил Гранин весьма широко разворачивает тему гения и таланта не только в отношении героев пушкинской маленькой трагедии, но и в отношении самого поэта и его окружения; переносит сравнения на мир современной науки и в плоскость философской проблемы.

Д. Гранин отмечает, что Сальери отнюдь не бесталанен. Его жизнь героична, его жизнь – подвиг. Он родился с «любовию к искусству», но лишённый способностей. Он одержим идеей стать творцом и аскетически отрёкся от всех радостей; подчинил все свои страсти, силы одной цели – музыке. Он не желает подчиниться законам неба, отрицает приговор Природы. «Это не слепой бунт, это восстание …Разума машинного, вооружённого алгеброй логики, рассудочностью, правилами», – пишет автор [3]. И слава ему улыбнулась: он стал выдающимся композитором. Так может быть, Сальери заслуживает большего уважения, нежели Моцарт, «гуляка праздный», которому гениальность досталась даром?

Д. Гранин подчёркивает, что конфликт Моцарта и Сальери – это не конфликт гения и посредственности. Пробой гения становится нравственное начало. Отделить истинный гений от мнимого – нравственное испытание. Зависть к таланту Моцарта, рождает злость у Сальери. Злость толкает на преступление; он считает долгом убить Моцарта для пользы, защищая искусство и будущее. Сам Сальери становится жертвой такого понимания долга.

Сальери осудил Моцарта, но имеет ли он право казнить его, преступить человеческий закон? В трагедии А.С. Пушкина Моцарт, выпивший бокал с отравленным вином, садится за фортепиано и исполняет своё последнее произведение – «Реквием». Реквием отпевает, скорбит и над жизнью Сальери; Сальери тоже обречён. Сколько мучительных чувств при этом столкнулось в душе Сальери: ужас, отчаяние, зависть, восторг. Сухой, рационалистичный Сальери плачет.

Человечество отбирает для себя лишь тех, кто несёт нравственное начало. После гибели Моцарта музыканты больше не исполняют популярные произведения Сальери, и имя его быстро забывается. Гений и злодейство несовместимы. Но мысль Д. Гранина в этом эссе ещё глубже. Он утверждает, что у А.С. Пушкина нет ненависти к Сальери. Сальери – не уголовный убийца; он убивает из соображений искусства, и этим он предаёт искусство, призванное служить добру, правде, свободе.

В романе Д. Гранина «Иду на грозу» показаны две трагедии и две жертвы.

Не явная, но всё же откровенная травля выдающегося учёного Данкевича, признанного гением при жизни, привела к его преждевременной смерти. И хотя он успел завершить свою работу и утвердить истинность своей гипотезы, смерть привносит в победу изрядную долю горечи. То, что гений Данкевич погиб за науку и ради науки читателя ничуть не успокаивает.

Вторая трагедия имеет явный характер: во время научных исследований погибает аспирант Ричард Гольдин. И эта гибель сопровождается не просто обсуждением среди коллег, а всесторонним расследованием специальной комиссии. При этом не только выявляются подробности организационных, технических, методических и прочих промахов. Катастрофа высвечивает нравственные качества героев романа.

На комиссии у Лагунова, по существу занявшего пост директора института после покойного Данкевича, появилась возможность избавиться от неугодных ему людей. Лагунов был когда-то способным электриком, у него несколько крепких работ. А потом его сделали начальником отдела, председателем какого-то комитета, научился выступать, кого-то громить, издавать работы аспирантов со своей подписью, брошюрки и интервью… Лагунов в романе – яркий пример функционера от науки. Он не учёный, но у него есть право судить учёных. Лагунов «умело и неумолимо» собирал факты против Тулина: неоднократные заходы в грозовые облака, запрещённые по инструкции, установленные на плоскостях приборы, поездка Тулина вместе со студенткой, в то время как полётом должен был руководить он, а не Крылов… Лагунов требовал отдать Крылова под суд… «Южин видел, что Лагунов на этом деле хочет составить себе репутацию человека, разоблачившего порочность целого научного направления, неумолимого стража государственных интересов. Упоенный своей ролью, он выискивал материалы для привлечения к уголовной ответственности. По многолетнему опыту Южин знал, что, как только начинаешь искать виноватого, а не причину аварии, дело безнадежно запутывается» (с. 294 – 295).

Олег Тулин сломлен аварией, хотя во время аварии его в самолёте не было. Это вовсе не та неудача, которая может быть обидной для счастливчика Тулина. Он воспринимает аварию как катастрофу: погиб человек. «Ничего не может измениться. Мертвые не оживают. Мы с тобой прикованы к этому мертвецу навечно. И что бы ты ни доказал, тебе всегда покажут на могилу Ричарда», – говорит он Крылову. И всё же не только ответственность за невольное зло удручает Тулина. Уязвлено самолюбие! Его Величество Случай, на который так часто рассчитывал Олег, сыграл с ним злую шутку: «Представляешь себе, если бы указатель сработал? Мы бы с тобой сейчас сидели в Москве в номере люкс и готовили бы доклад. Всё было бы наоборот. Завтра конференц-зал, стенографистки, корреспонденты. Агатов, Лагунов заискивают, поздравляют. Южин ходит гоголем: недаром, Олег Николаевич, я в вас поверил. Банкет. Премии. Загранкомандировки… Какая ж это лотерея! И для всей этой сволочи я авторитет, прав – от начала до конца. Почему ж мне так не повезло? За что? Нелепый случай – и такое, такое дело накрылось. Начисто. Три года как проклятый я вкалывал…» (с. 308). Южин, Чиркаев, Голицын ожидают от Тулина действия, помощи: обидно будет, если такое направление в науке будет закрыто. Но Тулин упал духом, раскис, махнул на всё рукой.

Стойкость проявляет Крылов, мужественно отстаивая научную тему и ещё надеющийся на продолжение работ: «Мы рискуем. Но мы готовы… Вы говорите — Гагарин. А разве Гагарин не рисковал?» (с. 301 – 302). Во время аварии он фактически руководил программой. Но его напористость, бестактность раздражает как сторонников, желающих помочь, так и противников эксперимента. Только Голицын сочувствует Крылову, чем сердит Южина: «Дался вам этот Крылов! Я понимаю – Тулин, вот кого жаль, талант, а этот… Нашли по ком убиваться!» (с. 286)

Рассуждая о составляющих таланта, Голицын «часто думал о том редком сочетании качеств, из которых складывается настоящий ученый, – воля, умение ограничивать себя, способность радоваться, удивляться, уметь падать, переносить разгром, когда ничего не осталось и надо начинать все сызнова… и еще многое другое, и не как механическая смесь, а соединение химическое, в строгих пропорциях, ибо недостача любого качества обесценивает остальные» (с. 286). Голицын прекрасно знал, куда может завести крыловская одержимость: «хождение по приёмным, письма, заявления с нелепой надеждой переубедить, доказать, засасывающая тяжба и постепенная озлобленность неудачника. Сколько встречал он таких горемычных изобретателей, создателей ложных теорий!» (с. 305). С научной добросовестностью Голицын проанализировал работу Крылова, «выдвигая варианты, на опровержение которых потребовались бы десятилетия... Голицын производил вскрытие, чтобы убедиться в правильности своего диагноза» (с. 304). «Ему было жаль Крылова. И без того Крылову достанется, и крепко. Но остановиться Голицын уже не мог... Выводы получались убийственные по многим пунктам. Вряд ли Крылову удастся их опровергнуть. Лагунов будет восхищен этим великолепным склепом, в котором надолго замуруют подобного рода авантюры. Безукоризненная логика, строгий разбор без мелочных придирок, без педантизма…» (с. 287).

Но нет удовлетворения и заслуженного покоя у академика Голицына. На заседании комиссии он всеми силами пытается отстоять научную идею, помочь Крылову; говорит о нецелесообразности закрытия темы, удивляясь тому, «нравственная сторона дела, видимо, никак не трогала Крылова» (с. 303).

Крылов будто бы не видит этой поддержки. Он ищет поддержку у Тулина, и не находит её. «Теперь он остался в полном одиночестве. Как Ричард там, в самолёте. Будь Ричард жив, они стояли б сейчас вдвоём. Но там, где должен был стоять Ричард, было пусто и дуло холодом. Он остался один, но зато он мог делать то, что хотел» (с. 305, 306). Осмеянный, ожесточенный, забившийся в угол, он вдруг сумел собраться для последнего броска, найдя для своих оппонентов нужные слова: «Вы можете закрыть тему. На это сейчас никакой смелости не нужно. Я только хотел предупредить вас – придёт время, когда вам будет стыдно за ваше решение… вы нашли ошибки…, вы поставили вопросы, на которые нужно ответить. Все равно кому-то придется на них ответить» (с. 306).

А вот как видит нравственную сторону дела Олег Тулин: «Мы мучаемся, у нас какие-то нравственные проблемы, а прибыль получает со всего этого кто? Агатовы? Посмотри, как он взыграл на нашей аварии. И Лагунов. У нас высокие цели, творческие мучения, мы жаждем помочь человечеству, а они делают себе карьеру, приезжают сюда выносить нам приговор. Добьёмся мы своего или нет, в выигрыше будет Лагунов. Не беспокойся, они проживут в свое удовольствие, ни капельки не терзаясь ни своим эгоизмом, ни беспринципностью или как там ещё» (с. 310).

Ричарда, мать Ричарда Тулин неоднократно вспоминает в спорах с Крыловым (с. 308, 312 и др.), в разговорах с Женей (с. 323 и др.). Он сильно и глубоко переживает; отступился от своей мечты разрушать грозу, управлять грозой и использовать её энергию. Он готов на компромиссы, считая, что «вся-то наша жизнь – компромисс… Мы никогда не можем быть до конца честными и делать что хотим» (с. 313).

«Поражение поглощает разом всё. Никто не пытается рассмотреть в неудаче когда-то гениально составленную схему датчика, хитроумно добытые приборы, ночи, проведённые за вычислениями, жёлтые, облезлые от кислоты пальцы, – с горечью думает Тулин. – Всему виной талант. Талантливым людям всегда плохо. Будь ты побездарней, никто бы тебе не завидовал, никто бы от тебя ничего не требовал, Женя жалела бы, Сергей не был бы разочарован. Видите ли, ты не оправдал их надежд. Но не торопитесь, всё ещё может перемениться» (с. 314).

А что же Крылов? Порою невоспитанный, самовлюблённый и обидчивый чудак, широко представленный нашей критикой как герой положительный (талантливый, простой, а точнее – простецкий, режущий правду-матку где надо, а больше – где не надо бы, что зачастую мешает делу), к концу романа разочаровывает гораздо больше Тулина, которого уже прописали в карьеристы, аферисты и авантюристы… И если бы не очередной, как всегда непредсказуемый выверт Крылова (отказ от темы диссертации и всех уже принятых карьерных шагах, в пользу прежней темы, которая встретила столько нареканий, но которую в принципе поддержал и Голицын, и Данкевич), быть бы Крылову героем отрицательным! А так – что же, ошибки возможны даже в жизни, что уж говорить о науке… Просто у Крылова слишком уж много ошибок. Воможно, в силу его прямолинейности и честности. Да, он не ищет обходных путей, но его прямые дороги так далеко порою заводят его, что тут впору задуматься: а не являются ли его недостатки продолжением тех достоинств, за которые, право же, стоит уважать Крылова?

Посмотрим внимательнее на Крылова. От кого он только не ушёл, подобно сказочному герою… От Аникина, Голицына и даже от Дана… У всех у них он хотя бы чему-то научился. У Дана он научился фанатично служить науке и фанатично верить в свою идею. Однако Дан не забывал за идеями людей. И даже после смерти забота Дана о Крылове, по существу предавшем его дело в трудную минуту, трогает своей порядочностью в горькой необратимости. Вот и остаётся неразрешённый вопрос: почему молодой, полный сил, Крылов не захотел помочь смертельно больному Дану под занавес жизни? Ведь он знал, что жить тому недолго…

А может тут всё не так уж сложно? Крылов перестал понимать Дана после разговора с Лагуновым, исполняющим обязанности директора вместо Данкевича. Лагунов знает, что лесть – великая сила. Он признался, что ему импонирует простота Крылова; показал свою осведомлённость в теме Крылова, оценил его талант, достойный научной самостоятельности. «Крылов покраснел: впервые в жизни его хвалили так откровенно, категорично, что называется, в лоб…» Здесь особенно уместно припомнить, что Дан Крылова никогда не хвалил, не опекал и не поддерживал, как например, Тулин, Ада, Гатенян... Польщенный вниманием, Крылов пустился в откровенность, высказав, что и Дан имеет право на ошибку (то есть взяв на семя смелость судить Учителя!)… И тут отрицательный герой Лагунов одёргивает положительно завравшегося Крылова, являя последнему образец великодушия: «Эх, вы… не любите вы своего учителя! …Не верите вы в него… А я верю. Вы, молодежь, вообще не верите. Ни во что» (с. 179). Он же позднее напоминает Крылову о Дане: «Предупреждал я вас. Недооценили» (с. 190).

Как хороший функционер от науки, Лагунов, безусловно, опытный игрок. Он ценит заболевшего Данкевича и по человечески сочувствует ему. Но, как известно, очень умных не любят. Проще делать ставку на молодых, которые будут делать карьеру на глазах, да ещё и благодарить начальство за такуб возможность. К тому же «в науке создают до тридцати лет. Потом обрабатывают полученное. Развивают». Заботы и доверие Лагунова покорили Крылова. Подобно басенной вороне, наш простачок открыл рот от удивления, обнаружив, что Лагунов не такой уж злодей, как о нём говорят; более того – Лагунов искренне хочет помочь Дану! Крылов не только разинул рот, но и заглотнул лагуновскую наживку в виде восьмимесячной стажировки за рубежом… «Вы мне дороже, чем Данкевич, – грубовато признался Лагунов. – За вами будущее. О Данкевиче позаботятся без вас. Многие хлопочут. Вам надо больше думать о себе. Советую. Не мешает» (с. 179 – 180).

Простота Крылова, которая, как известно, порою хуже воровства, будто бы играет на руку недругам Данкевича. Крылова потянуло на откровенность с журналистом, позднее выступившем с критикой Данкевича. В фельетоне «Вдали от науки» описывалось, как лаборатория переливает из пустого в порожнее, растрачивая государственные средства. При этом проповедуются старомодные взгляды о чистой науке, да ещё выступают против Денисова, работающего на наше народное хозяйство. Не удивительно, что даже ученики Данкевича, разочарованные в его работе, уходят. В ряду учеников, покинувших мэтра, был назван и Крылов… Фельетон появился сразу после отъезда Крылова. А по приезду тот разыскал журналиста, пытаясь восстановить справедливость. «А вы – штучка! Ежели такое значение, такая работа, так чего вы-то уехали? Вы ж уехали? Нет, товарищ Крылов, требуя принципиальности от других, будь принципиален сам. Если вы не знали, что так все повернётся, откуда я мог знать? Да и кому поможет теперь это опровержение?..» – остудил журналист Крылова (с. 189).

Крылов и позднее находит защиту и покровительство у заместителя директора института Лагунова: на институтском активе, на заседании совета... При обсуждении плана тот предлагает Сергею защитить диссертацию по материалам экспедиции; приехав из Москвы, сообщает, что выдвигает Крылова представителем в какой-то международный комитет, возит по важным совещаниям, представляет в научных кругах в качестве ученика Данкевича… Савушкин, к этому времени защитивший диссертацию, ставший завлабом и получивший вожделенную квартиру, советует: «Лагунов – это сила! Держись за него. Он тебя сделает теперь проходной пешкой. Это редчайший случай, когда ему выгодно быть хорошим. Ты небось сейчас презираешь меня. Конъюнктурщик? Точно. Видишь, если бы у меня в отделе был такой порядок, чтобы выгодно было быть хорошим, я был бы самым принципиальным, распрекрасным. Но поскольку обстоятельства иные, приходится быть прохвостом. Тяжело. Хорошим быть куда приятней, но что поделаешь… Мы с тобой прошляпили успех Дана… Слишком у нас прямые извилины. Будем мужественны. Пороха нам не выдумать, и зря его выдумали. Нечего пыжиться. Лагунов хорош тем, что мы его устраиваем такими, какие мы есть» (с. 192).

В собственных ошибках и промахах Крылов кается, но, к сожалению, очень поздно. За восемь месяцев его экспедиции многое изменилось: его девушка Лена вышла замуж, великий Дан умер, а гипотезы Данкевича оправдались, открывая большие возможности. Крылов возвращается к моменту его расхождения с Даном, и понимает, что был неправ: «Вспомни, как все было, с самого начала. Это произошло тогда, когда возникла идея об атмосферном электричестве. И Дан не разрешил тебе заняться ею. С тех пор тебе стало нетерпеться, тебе казалось, что вы делаете не то, что все затягивается на годы. Ты заболел своей идеей, и все остальное тебе только мешало (с. 191). «Что стоит твоя идея по сравнению с работой Дана?» – сокрушается Сергей. – «Она выросла из работ Дана. Он прокладывал тебе дорогу, а ты бросил его. Кто же тебе теперь поверит? Дана нет, и всё погибло. Ты сам погубил всё» (с. 191).

Встав на скользкую ступеньку карьерной лесенки, в горькую минуту Крылов анализирует свои потери и обретения: «… человек всегда достоин того, что с ним случается. И всё же это слишком много: Лена, и Дан, и работа – у меня ничего не осталось… Лагунов у тебя остался, разлюбезный Лагунов с металлической пастью. А чем ты лучше его? Какое право ты имеешь осуждать его? Ты заслужил ещё не такое. Выкинь из головы всякие надежды, никакой ты не учёный» (с. 194).

Вот тут-то и является Голицын с предложением от покойного Дана, наконец, заняться тою темой, которой когда-то Крылову так хотелось заняться. Ему есть над чем подумать: возможность быстрой и лёгкой карьеры, угрызения совести, влечение ума и сердца… Что же выберет наш тугодум и правдоискатель? «А что, если у Голицына ты ничего не сумеешь? – спросил он себя. – Способен ли ты поднять такую тему? Господи, наконец-то ты можешь заняться ею! И нечего больше рассуждать, ты слишком много рассуждаешь. А как же быть с диссертацией? Такая лёгкая, удобненькая диссертация. А как быть с твоей карьерой, и с обещанным тебе комитетом, и с этими бесподобными заседаниями? Порассуждай, тебе полезно, вспомни, как ты просился к Дану хотя бы лаборантом, каким ты был шибко храбрым. Какого чёрта ты боишься, разве ты всё знаешь о себе? Разве ты дошёл до предела? Да и есть ли предел, человек сам себе ставит предел, предел в самом человеке, предел – это мужество. К чёртовой матери Лагунова, и его расположение к тебе, и твои страхи! Что такое центр грозы – вот что важно. И что такое гроза, и как это всё происходит» (с. 197).

Образ Сергея Крылова в романе весьма противоречив, и его поведение во многом остаётся непонятным. Когда умирает Данкевич, Тулин прилетел из Москвы на похороны Дана. А Крылов, возвратившись из заграничного вояжа, ничего не знал о смерти Дана. Убитый вестью о замужестве своей девушки, он даже не поинтересовался здоровьем своего Учителя, будто бы год назад оставил его в добром здравии. Прекрасно владеющий собою Тулин плачет, и не стесняется своих слёз: «Он стоял в своём щеголеватом, стального блеска реглане и плакал, яростно вытирая кулаками слезы. “Такого, как Дан, не будет. Справедливость! Где она, так её перетак, – сказал он. – Кретины живут. Мразь всякая живёт, таскает свое брюхо с места на место. Неужто нельзя было его мозг спасти?! Пересадить, что ли, сохранить? Любой ценой. Я стоял и смотрел, как закапывают в землю такой мозг. Из-за какого-то сердца! Сразу пусто стало на земле”» (с. 188).

Что же Крылов? «Крылов прислушался к своему сердцу, оно билось ровно, как будто ничего не произошло. Открывались клапаны, и закрывались клапаны, из правого желудочка в левое предсердие, без всяких пороков и аритмии, никому не нужное здоровенное сердце ещё одного здорового туловища» (с. 188).

Нельзя охарактеризовать Крылова, как совершенно бесчувственного человека. Так, например, его беспокоит то, что дипломник Ричард Гольдин поменял тему диссертации, не поставив в известность научного руководителя Голицына. По-существу, Гольдин ушёл от Голицына так же, как в своё время ушёл Крылов. Тулин, взявший Ричарда в свою группу, отмахнулся от проблемы: и без того не хватает сил. Но Крылов, где уговорами, а где и угрозой, заставил Агатова написать Голицыну об этом, поставить в известность (с. 238 – 239). Крылов не боится высказать в глаза Тулину, чтобы тот оставил в покое Женю. И хотя Тулин просит его не вмешиваться («А вдруг это куда серьезней, чем ты думаешь»), ему стыдно за друга перед Ричаром.

Не то чтобы Крылов был совершенно бесчувственным, но чувства его, его раскаяние сильно запаздывают по времени и далеко отстоят от трагичных событий. Возможно это пример того, что переживания его не внешние, а внутренние. Только Наташе он горько признаётся: «Всю жизнь я совершал ошибки. Олег сказал, что из-за меня погиб Ричард. Они считают, что вообще всё из-за меня. И с Даном я тоже виноват. И то, что было между нами, тоже я загубил. И Олег тоже уходит. Почему я всегда делаю ошибки? Чувствую одно, а делаю другое» (с. 320).

Что определяет мужество учёного: хладнокровие или горение, битва за идею или умение идти на компромиссы? Возможно, Крылов вызывает большую симпатию, нежели Тулин, потому, что ему его идеи даются большим трудом. Крылов – Сальери, он не гений, но талант, взятый большим трудом. Поэтому он их горячо и последовательно отстаивает. Однако Крылов, в отличие от Сальери, не способен на безнравственный поступок, потому и симпатичен. Он не завидует, пренебрегает интригами учёного мира, не ищет объездных путей при достижении цели. Про Тулина же можно сказать так: легко далось, поэтому не жаль и бросить. При первой же неудаче от отрекается от своей теории. Бесспорно, Олег Тулин очень талантлив, возможно, гениален. Но он спешит в погоне за результатом, пренебрегает тонкостями эксперимента, старается подогнать результаты, готов идти на компромиссы, хитрить и изловчаться. Он тоже не способен интриговать, ставить подножки, идти к цели по головам и трупам, как другие. Но всё же, как видно из романа, дорасти до гения ему не хватает характера.

Бесспорно, настоящим виновником трагедии был Агатов. Как было выяснено ранее, Агатов – посредственность. Бездарный от природы, он, работая в научной сфере, не развивает в себе ни трудолюбия, ни упорства, необходимые учёному. Он вообще чурается науки и не любит экспериментов. Но любит интриги, хорошо ведёт документацию, и в этом видит свой карьерный путь. Он ещё до полёта выбил Ричарда из рабочего состояния, намекнув, что его девушка Женя изменяет ему с Тулиным. Во время полёта Агатов отключил питание грозоуказателя, а когда самолёт попал в грозу, испугался сознаться в этом. Потому что сознаться – значит, принять на себя ответственность за аварию: его затопчут, отдадут под суд… Отвинченный разъём питания указателя обнаружил Ричард, и всё понял. Прежде чем выброситься из самолёта, Агатов ударил Ричарда ногой. Потерявший сознание, покалеченный Ричард не сумел покинуть падающий самолёт и погиб.

На похоронах Гольдина Агатова не оставляет мысль, «что он сам мог погибнуть… Если бы ему не удалось отцепиться от Ричарда, они погибли бы оба… Сегодня могли хоронить его. И всё было бы точно так же, и произносили бы те же речи. Но …никто из них не остался бы у его могилы. …Разумеется, похороны были бы торжественней, венков прислали бы больше, поместили бы объявление в газете, но все сразу бы ушли с кладбища и по дороге судачили о том, кого назначат на его место». Он говорит речь у могилы Ричарда; ведёт под руку его мать, нашёптывая о выплате страховки, указывая матери на оставшихся у могилы коллег: «они чувствуют себя виноватыми» (с. 281 – 282).

Агатов не считает себя ни злодеем, ни убийцей. Он считает гибель Ричарда случайностью. Но ведь именно так и должны были закончиться нарушения инструкций, против которых выступал он, Агатов! Конечно, страх быть разоблачённым долго преследует Агатова. И если называть вещи своими именами, он «убрал свидетеля» своей халатности…

в). Проблема веры в науке.

Через переживания Сергея Крылова раскрывается удивительная позиция Д. Гранина о значении веры в науке. В подобного рода вере можно было бы усомниться, поскольку известно, что на вере зиждется религия, а никак не наука, предполагающая своим основанием знание. Однако любому учёному известно, что без веры в идеи, гипотезы, свою экспериментальную работу, то есть в тот самый багаж, без которого не возникнет ни вдохновение, ни энтузиазм, работать сложно, а то и невозможно. Об этом рассуждает и Сергей Крылов: «Я могу верить только в свою собственную идею. Может быть, это плохо, но иначе я не могу …если не верить себе, то как же можно оставаться самим собой?» (с. 191).

Учёный должен не только верить, но и «сметь верить». Эту непростую мысль высказывает признанный при жизни гений Данкевич, а его ученик Крылов вспоминает об этом за границей, куда сбежал от своего учителя, уверенный, что в поиске истины тот встал на путь заблуждений и пустой траты времени на ненужные испытания. Теперь же, узнав от французских геофизиков об открытии Данкевичем новой теории электрического поля и прочувствовав искреннее почтение западных светил к своему русскому коллеге, Крылов с горечью размышляет и своём ничтожестве и неумении оценить величие Дана: «Ночью Крылов стоял на корме. Масляно-гладкая волна неотступно лепилась к борту. Не поверил. Не поверил, а они добились своего. Тот, кто не верит, ничего не добьется. Надо уметь верить. Надо… сметь верить. Что из него получится? Доктор наук? Предисловие? Но ведь кто знал? А разве надо делать, что знаешь? Надо делать то, чего не знаешь. На свете слишком много “надо” и “должен”. Ошибка не предостерегает от новых глупостей. Можно ли было предположить? Он вспоминал, и теперь ему казалось, что даже ошибки Дана были мудрыми и неизбежными и наиболее экономными из возможных. Очевидно, в науке только ошибка индивидуальна, истина безлично-одинакова для всех. Надвинулся влажный, душный туман. Пароход шел, подавая короткие, тоскливые гудки. Невнятно-тяжелое чувство душило Крылова. Он чувствовал себя обманутым, и винить в этом обмане было некого. Не различить было ни моря, ни палубы. Со всех сторон облепило серое, плотное. Он всё хотел глубоко вздохнуть – и не мог» (с. 186 – 187).

Одержимость учёных, вера в необходимость своей работы, бескорыстное служение науке зачастую непонятны обывателям, порождают пренебрежение к людям науки, непонимание.

О вере в свою научную работу говорит Крылов на кладбище матери Ричарда, говорит искренне, но не ко времени и не к месту. Потому и получает вполне ожидаемый ответ. Вот этот диалог:

«– Извините меня, всё получилось не так, но я хотел сказать, что Ричард верил в нашу работу, и мы докажем, что он был прав, вы убедитесь…

Припухшие красные глаза её глядели на Крылова с неприязнью:

– А мне-то что с того… Вы-то все живы» (с. 281).

г). Мужская дружба. Проблема истины и заблуждения, чести и бесчестия.

Тулин первый почувствовал, что Крылов не такой уж слабохарактерный и покорный рохля. «И прежде в глубине крыловского характера был налит свинец», а с годами «свинца этого прибавилось» (с. 83). Дружба Тулина и Крылова прошла многие испытания. И главным испытанием была разница характеров.

В этой дружбе Крылову за Тулина можно было не беспокоиться: «Дела Тулина шли блестяще, и иначе они идти не могли. Тулин защитил диссертацию. Профессор Чистяков болел, и Тулин в своем НИИ фактически руководил работами отдела. Тулин публиковал научные работы (слишком часто, по мнению Дана); Тулин состоял членом какой-то комиссии. Тулина любили, хвалили, упоминали, сам Дан считал его одним из интереснейших молодых» (с.159).

А вот Крылов привносил много беспокойства в жизнь Тулина. В студенчестве Олег опекал и тянул Сергея; после учёбы вытягивал из разных передрязг, происходящих, чаще всего, по вине Крылова. Тулин предоставил Крылову работу, о которой тот мечтал. Но при совместной работе по исследованию грозы Сергей часто, очень часто был неудобен Тулину: «со своей обычной дотошностью он докапывался до первооснов и убеждался, что у Тулина слишком многое строится на интуиции и догадках. Тулину важен был результат, вся трудность была лишь, как этого добиться. Он пренебрегал возможностями исследовать сам процесс, природу грозы. “Чтобы переваривать пищу, не обязательно изучать устройство желудка”, – отговаривался он, однако Крылова успокоить такими штучками было невозможно. Постройка не имела каркаса. Не хватало балок, Тулин хотел настилать крышу, а Крылов ещё укреплял фундамент… Тулин злился, считая, что Крылов не помогает, а проверяет – этакий внутренний контролёр» (с. 220).

Наконец, ряд неудач венчает желанный успех. На аэродроме Тулина качали. А сконфуженный Крылов при всех заявил, что «результат, к сожалению, нельзя считать достоверным». Он не только доказал, но и показал это с помощью фотографий, сделанных с другого борта. Вечером в номере «Тулин кричал, что ставить подножки – дешёвка, он выбросит Крылова к чёртовой бабушке. Группе нужен успех, нельзя долго работать без удачи. Люди падают духом. Агатов ждёт малейшей оплошности, из института нажимают, тему могут прихлопнуть…, побыл бы кто-нибудь в его шкуре. Крылову нечем было возразить, он сочувствовал, он страдал за Тулина, готов был сделать для него что угодно, но стоял на своём». Больше всего Тулина возмущало, что Крылов осрамил его в присутствии Агатова и студентов. «Ты хочешь сорвать работы? Ты можешь это сделать. Бери эти фотографии, бери все свои бумаги, езжай к Голицыну, расскажи ему, как я тут подтасовываю данные, и ты добьёшься своего. Работы прикроют», – предлагает Тулин, называя Крылова резидентом Агатова. И тут же явил Крылову образец великодушия и щедрости, благородства и истинной дружбы: разрешил построить установку, взять деньги, людей и раздобыть высоковольтный ртутник... (с. 220 – 223).

Тулин и Крылов совершенно по-разному реагируют на случившуюся катастрофу. Для Тулина – это крушение всей его работы, всей его жизни. Это удар по тщеславию, а он тщеславен. Это удар по карьере, столь важной для Тулина. Он никогда не был неудачником, а потому раздавлен, сломлен. Он считает себя виноватым в смерти Ричарда, поскольку во время его гибели был рядом с его девушкой Женей. На кладбище Тулин получает от Жени подщёчину, лишь подтверждающую, что вина Тулина – не только вина руководителя экспериментальной работой, но и упрёк в безнравственности: «Безмятежный счастливчик, общий любимец, находчивый, навеки застрахованный от любых бед, он стоял на виду у всех, не смея ничем ответить. Он должен был всё снести от неё и от всех остальных (с. 284). И он действительно готов мужественно перенести любое решение, которое в отношении его примет комиссия по расследованию. Но при этом ни о каком продолжении работ Тулин не помышляет.

Совершенно иначе ведёт себя Крылов. У него только одна цель: спаси тему. Он яростно, всеми силами пытается доказать комиссии, что закрывать перспективное научное направление ни в коем случае нельзя. Лишённый всякой дипломатии, он настраивает против себя многих членов комиссии. Разве что только Голицын и Южин чувствуют его правоту и невольное расположение к этому неуклюжему в работе и жизни, но преданному работе хроническому неудачнику. Лагунов требовал отдать Крылова под суд. Тему закрыли.

После работы комиссии, друзья с удивлением обнаружили, что оба они сильно изменились, равно как и сильно изменились их отношения. Дружба не просто пошатнулась, а развеялась, растаяла, при том при всём, что они способны почувствовать настроение, боль друга и не лишены желания помочь друг другу. Но то, что дружба их не просто пошатнулась или пошла трещинами, а исчерпала свою внутреннюю суть, стало очевидным и Тулину, и Крылову.

Размышления Олега Тулина: «…Невозможно припомнить всё, что он делал для Крылова, начиная со студенческих лет, и потом, когда он помог Крылову попасть на завод и в лабораторию и улаживал его размолвки с Леной, заставлял писать диссертацию, выручал деньгами… Развлекал, поддерживал в трудные минуты. Вытащил его сюда, когда он поругался с Голицыным. В их дружбе один всё давал, а другой только брал. А теперь, когда первый раз меня тряхнуло, он уличает, обвиняет. Я защищал его на комиссии, а он… До чего ж это страшная штука – неблагодарность, хуже всего переносится! Неужто и после этого я не научусь плевать на всех и думать только о себе? Здорово быстро все рухнуло. Тр-рах – и не осталось никого и ничего. Только что был ведущим физиком, руководителем большой темы, были друзья, поклонники, Женя, была известность, авторитет. И вот всё исчезло. Ни работы, ни друзей, ни будущего. Теперь перед всеми только его ошибки. Поражение оголило ошибки, а была бы победа – и все сомнения и требования Крылова растворились бы в её сиянии (с. 313 – 314).

Размышления Сергея Крылова: «…И это тот человек, за которым ты шёл без оглядки. Порвал из-за него с Голицыным, лабораторию бросил, работы оставил незаконченными. Прощал его слабости, защищал его перед всеми. Ради него ты мог пожертвовать многим и не пожалел бы. Гордился им – Тулин, твой друг Олег Тулин. Будь он пустышкой, можно было бы понять его, но ведь он талантлив, зачем же ему так нужен успех, признание, слава, вся эта труха, к которой рвутся агатовы и за которую держатся лагуновы? Зачем такому человеку становиться подонком? Ну-ну, какой же он подонок, он просто устал, обижен, ему надо отдохнуть… Опять ты ищешь ему оправданий. Он сам умеет подыскивать себе оправдания, у него сколько угодно красивых оправданий… Старая петроградская квартира на Фонтанке, ночные споры, поход на паруснике по Вуокси, как он плакал после похорон Дана, а как он рвался в Новосибирск. Что же произошло? И когда, когда они разошлись? Вдруг он почувствовал, что это – прощание. Они ссорились и раньше, они много раз ссорились, но то было совсем иначе. Можно и сейчас рассмеяться и хлопнуть друг друга по плечу: “замнем для ясности”, выпить, в шкафу ещё стоит бутылка рислинга. А дальше? В том-то и дело, что дальше возникнет то же, они опять вернутся к этой развилке. И тут они распрощаются. Ты сам виноват, что так получилось. В дружбе нельзя подчиняться, ты хотел сохранить дружбу, уступая, и сам шёл на компромисс, чего ж ты его упрекаешь в компромиссах? Ты теряешь единственного друга, лучшее, что у тебя оставалось от молодости, и это непоправимо, теперь уже ничего нельзя изменить, вы расходитесь, и никак нельзя по-другому. “Но ведь это Олег, – сказал он себе. – Ужас, сколько нас связывает. Он-то это переживёт, а вот тебе будет без него совсем худо…”» (с. 314 – 315)

Прояснить отношения между друзьями помогает образ Жени Кузьменко. Она появляется в жизни Олега Тулина как нечто серьёзное, в то время как он привык к отношениям лёгким, ничему не обязывающим. Крылов не одобряет Тулина, считая Женю девушкой Ричарда. Гибель Ричарда ещё более омрачает отношения между друзьями.

В печально начавшейся любви Тулина и Жени, их тяжёлых разговорах о вине и ответственности, Женя взрослеет на глазах. «Послушай, выкинь это из головы. Раз навсегда. Я виновата больше, чем ты. Больше всех. А ты тут ни при чём. И не вмешивайся. Не лезь», – говорит она Тулину (с. 322 – 323). В её словах слышится нечто большее, чем попытка взвалить на себя непосильную ношу вины, сломившей любимого человека. В то время как Тулин хочет как можно скорее уехать, бежать отсюда, она мечтает остаться навсегда в этих древних скалах, ходить босиком… Ещё совсем недавно такая равнодушная к своей специальности и работе, она вдруг проникается пониманием необходимости остаться здесь вместе с Крыловым, ведь бегством можно убить не только общее дело, но и ещё раз убить (предать) Ричарда. И если Тулин боится ответственности, боится, что «станет говорить княгиня Марья Алексеевна», то Женя не боится ни ответственности, ни пересудов.

И в этом она близка Крылову, который тоже не боится отвечать за свои поступки (см. с. 280).

Постепенно Тулин оправляется от беды. Женя рядом с ним; друзья в Москве посодействовали обеспечить работой со спутником: ведущее задание эпохи. Можно реабилитироваться в два счёта. Он появляется перед Крыловым сияющий, взбудораженный, а главное – с Женей. Ему важно реабилитироваться и в глазах друга (с. 331 – 332). Но Крылов потерял всякий интерес к своему другу.

В чём дело? В его чёрствости? Расчётливости? Злопамятности?

Нет! Просто Сергей окончательно убедился, что успех, признание и слава для Олега важнее научного результата. Но главную причину Крылов невольно озвучивает только при расставании с Женей.

Перед отъездом Женя одна навестила Крылова, привнося на своих хрупких плечах двойной стыд (за себя и за Олега). «Ей было стыдно: вот она уезжает в Москву, а он остается вместе с Ричардом и с той работой, которой занимались и Ричард, и Тулин, все они. А оказалось, что всё это для Крылова попросту не существует. Ни её стыд, ни эти разговорчики, ни успех Тулина в Москве». Крылов на совестливую откровенность Жени отвечает своей откровенностью: Тулин ему больше не нужен. Предстоит трудная работа, и снова будут неудачи и ошибки. А Олег для этого не годится (с. 337 – 338).

д). Женские образы в романе Д. Гранина

Женщин в производственном романе, тем более – книге о физиках-учёных и не должно быть много. Скроены они у Гранина по одной колодке. Они не теряют головы, не лишены не расчётливости, нет! – но рассудительности, они жертвенны, чуть-чуть непоследовательны. Всё это женщины-няньки, и на всю их положительность смотреть скучно и грустно, и даже мотоцикл Лены сегодня не видится ни эксклюзивом, ни экстримом.

Естественно, более всего женщины, разве что кроме эпизодической Кати, сосредоточены вокруг Крылова. Потому что именно Крылов несчастливый и обречённый чудак, или, как говорит Лена – «из породы лопухов», требует опекунства. Первой этого чудака бросается «облагораживать» дочь профессора Ада, «она всегда умела сделать его более благородным, чем он был… Она очень красивая, она любит его и никогда не позволит ему совершать необдуманные поступки» (с. 84).

Наташа Романова, благодаря любви к Крылову, решается на развод с мужем, известным художником, забирает сына и уезжает, никому не оставляя адреса. Но она быстро охладевает в своей любви, и рассуждая о Крылове, обнаруживает, что ей лучше одной. Её трудно обвинить, потому что изначально Сергею хотелось, чтобы всё, случившееся между ними, осталось просто приятным случаем. И лишь спустя некоторое время, он понимает, что без Наташи не может. Судьба подарила им ещё встречу; но встреча не стала судьбоносной.

Лена, как сейчас говорят, удобна: «Она никак не покушалась на его время. Когда он однажды задумался и начал заносить в блокнот какую-то схемку, Лена незаметно исчезла. Без всякой обиды. С тех пор она только предупреждала: “Если тебе надо заниматься, ты не стесняйся. Хуже нет, когда парень таскается по обязанности”. Его это устраивало и тревожило. С такой же легкостью она вообще могла вдруг исчезнуть (с. 150). Лене «ничего не было нужно. Ни от него, ни от кого другого. Ее устраивало вот это ситцевое платьице, бусы, вечерние прогулки, смешливая милая игра без прошлого и будущего». Работающая в кинематографе, искушённая ежедневным общением со звёздами, Лена не падка на наряды и украшения. Она искренне восхищена дешёвыми стеклянными бусами, заявляя: «Честное слово, индейцы были гораздо умнее белых, когда меняли золото на такие бусы!» (с. 174 – 175). Но и Лена не остаётся с Крыловым. За кого она выходит замуж, остаётся неизвестным ни читателю, ни Крылову.

В начале романа дипломантка Женя Кузьменко с шутливой характеристикой Тулина «Четвертый курс. Скорей бы на практику. Евтушенко – сила. Замуж и не думаю…» танцует с аспирантом Ричардом Гольдиным. Она нравится робкому Ричарду, но обращается с ним бесцеремонно. «Ничего особенного она собою вроде не представляла: капризная, избалованная вниманием, училась посредственно, без увлечения», – такою видится Женя окружающим (с. 210). Вероятно, такою она и является, и даже не верится, что эта флиртующая особа способна на настоящее чувство. Гибель Ричарда изменяет многих, изменяет в попытке поиска себя настоящих, и многих делает лучше. Женя считает себя более всех виноватой в смерти Ричарда. И пощёчина Тулину на кладбище не случайна. Но она уже подчинилась зарождающейся в ней настоящей любви, и не в силах руководить своим сердцем. Любовь к Тулину во многом преобразует Женю. Отступает её эгоизм, появляется понимание и сочувствие. Женю не интересовал успешный и удачливый Тулин. Но вдруг она обнаруживает, что не может жить без Тулина споткнувшегося, подавленного, несчастного: «сила собственных чувств поражала её как открытие» (с. 325). Женя думает только о Тулине; она не знает, что надо сделать, чтобы помочь ему. Между ними постоянно возникают воспоминания о мёртвом Ричарде. Но Женю теперь беспокоит больше измученный Тулин со стариковскими складками вокруг рта и лихорадочной путанной мыслью.

Диагноз состоянию подруги даёт бескомпромиссная Катя: «В лучшем случае Тулин превратит Женю в домашнюю хозяйку, он слишком эгоист, чтобы считаться с другими. В наше время нельзя жить одними чувствами. Надо думать о будущем. “Искала, искала свое призвание и нашла – быть утешительницей”» (с. 326).

Благодаря любви к Жене у Тулина происходит переоценка ценностей. Он слушает её болтовню о планах на будущее (желание видеть себя только женою лауреата: «Я тщеславна. Мне нужно, чтобы ты стал знаменитостью. Я мещанка и обывательница» (с. 329)), он признаётся: «Подумать только, что я сам когда-то мечтал об этом! …То мне надо было получить диплом, потом степень, потом что-то исследовать. Благодетель человечества! Я всегда был всего лишь приспособлением к своему мозгу. А мозг был механизмом для расчётов. Сегодня иду, смотрю на небо, плывут облака, как старинные каравеллы. Понимаешь, впервые я увидел не диполи, не объемные заряды, а каравеллы. Я хочу быть свободным, чтобы видеть каравеллы. У меня все мозги высохли. Постоянно должен то, должен это, хуже рабства, прикован, как невольник на галерах. Хватит! К чёрту! Читаю чужие работы – завидую. Не хочу завидовать. Я сам себя как расценивал: сколько сделал, а сколько написал статей? Почему я не имею права просто ходить по земле, любить, сидеть в кино и чтобы не чувствовать при этом, что где-то тебя ждёт, ждёт работа? …Я хочу быть как все люди, не желаю я заботиться о человечестве. Я тоже человек… Человек… высшая ценность, всё для него. Ни ты, ни я, мы больше никогда не будем. Мы существуем только однажды. Ради чего я лишал себя простых человеческих радостей? Был бы я гений… А то ведь максимум, что я могу, это обогнать других на полгода. Не я, так другой решит. Сотни людей работают над тем же самым. Учёных нынче хватает» (с. 330).

Не обошла вниманием роковая Женя Кузьменко и Сергея Крылова. Чувствуя к нему, единственному, не изменившему их общему делу, глубокую симпатию, она размышляет: «Как славно могло быть, если бы она полюбила Крылова! Строго говоря, он даже чем-то милее Тулина. Девочки из метеослужбы вздыхали по нём, и Зоечка из ресторана… В этой стране любви, куда она попала, существовали необъяснимые законы – вот рядом славный человек, а полюбить его невозможно ни при каких обстоятельствах. Катя, та, например, может влюбиться в Крылова, а в Тулина нет, а она, Женя, наоборот. Почему? …ей было стыдно: вот она уезжает в Москву, а он остается вместе с Ричардом и с той работой, которой занимались и Ричард, и Тулин, все они» (с. 337).

Особняком в романе обозначен образ Кати. Несмотря на всю правильность, эта девушка вызывает жалость, а не симпатию. В порыве откровения она горько признаётся Жене: «…я должна быть расчётливой… У меня нет такой внешности. Я не камея. И отец у меня не инженер. Я всем обязана своей воле. Ты знаешь, при моей язве желудка я должна себя соблюдать, иначе мне ничего не добиться. …У меня во всём диета» (с. 326).

В конце романа опять появляется Ада. Она хороша тем, что всё может простить Крылову, может понять его. А главное её достоинство, что она любит его, не прося взаимности. Возможно, всё это позволит Крылову сделать свой выбор в пользу Ады. Ада тоже изменилась к лучшему: «в ней что-то смягчилось, глаза её поголубели талой синью, она не пыталась поучать и наставлять, и Крылов очень обрадовался ей… Ада смеялась, из-под растрепанных волос блестели глаза, она была трогательно домашней, ничего похожего на ту строгую, прекрасную статую, перед которой он всегда чувствовал себя посетителем музея. И вдруг он подумал, что Ада ждала его ещё преданней и беззаветней, чем он Наташу. И ей так же тяжело, как ему. В сущности, он обошёлся с Адой, как Наташа с ним, только с Наташей он сам был виноват, а Ада ни в чем не виновата, она виновата лишь в том, что любит его (с. 359 – 360).

е). Немного о эпохе. Физики и лирики, спор науки и искусства.

Новое время делает ставку на нового человека – не только хорошего профессионала, но и грамотного хозяйственника, заботящегося о природе, а так же глубокого ценителя искусства, всесторонне развитую личность, – тогда как совсем недавно в общественном сознании укоренялась теория о бесполезности этик и эстетик. Причём, говоря о развитой личности, тут подразумевается не личность в единственном проявлении, а общество таковых. В этом отношении показателен спор учёных об искусстве. Коллеги устроили себе небольшой отдых в Прибалтике, будто бы сговорившись не вспоминать на отдыхе про работу: «Дан оказался великолепным резчиком по дереву; из старых корней, валявшихся на пляже, он вырезал фантастических животных. Лене он подарил взлетающую по ветке лисицу. Вообще они с удивлением обнаружили, что Дан уважает гуманитарные науки и никак не разделяет их пренебрежения ко всяким эстетикам, этикам и прочим бесполезностям. Наоборот, он даже считал, им оставлено слишком малое место в жизни. Происходит то же, что с лесами: человечество бездумно вырубает леса, начинается эрозия почвы, остаются бесплодные камни, и никто не задумывается над пагубными последствиями насилия над природой только лишь потому, что последствия эти не оборачиваются против самих нарушителей, страдают потомки.

– Но я могу быть ученым и порядочным человеком, не слушая музыки, – возражал Полтавский.

– Вы да, а общество нет, – говорил Дан (выделение моё. – Т.Б.). – Что, по-вашему, отличает людей от животных? Атомная энергия? Телефон? А по-моему, нравственность, фантазия, идеалы. От того, что мы с вами изучим электрическое поле Земли, души людей не улучшатся. Подумаешь, циклотрон! Ах, открыли еще элементарную частицу. Еще десять. Мир не может состоять из чисел. Не путайте бесполезное и ненужное. Бесполезные вещи часто самые нужные. Слышите, как заливаются эти птахи?» (с. 159 – 160).

Далёкий от живописи Сергей Крылов пытается оценить картины профессионального художника Романова и, как не удивительно, верно понимает, что творчества в них мало; художник выполняет социальный заказ: «Его картины нельзя было назвать раскрашенной фотографией. Это были картины-«верняк», холодные, скучные и в то же время неуязвимо отработанные… Лучше уж плакат, там хоть ясно, к чему он призывает» (с. 91).

Крылов прямолинейно высказывает Романову: «Вы пишете портреты людей, которых вы не любите... У вас нет к ним чувства, поэтому и у меня не возникает к ним чувства. Вы маскируетесь под искренность. Но сейчас труднее спрятаться. Сейчас любая фальшь проступает как никогда раньше. Для вас эти рабочие – не люди. Модная тема. Расчет, арифметика… Картина – это… Это как открытие, изобретение, там же нельзя повторять!» (с. 94). Верно почувствовав творческий кризис, наступивший после ухода жены и склонности к спиртному («Боюсь. А вдруг обругают? Обвинят. Я сам хуже всякой критики», с. 97), Крылов умудряется даже дать художнику совет, пробудить интерес к работе, напомнить о призвании. «Вы сами виноваты, – с неожиданным для себя сочувствием сказал Крылов. – Бывает, что человек боится, ничего не сделав, чувствует себя побежденным не потому, что рисковал, а потому, что отказался от риска. Вы попробуйте» (с. 96).

В период напряжённой работы физики Крылов и Песецкий находят отдохновение, слушая музыку Баха: «Окончательно одурев, они ставили какую-нибудь пластинку Баха и, положив ноги на стол, дымили, блаженствуя. В торжественной суровости этой музыки не было ничего лишнего, никаких красот. Скупая и ясная тема повторялась снова и снова и всякий раз иначе; казалось, извлечено всё, но нет, вот ещё поворот, ещё один пласт, глубина простейших вещей оказывалась неистощимой, как неистощима красота. Все равно что в физике, рассуждали они, любая элементарная частица бесконечно сложна. Совершенство этой музыки успокаивало. Им нужна была сейчас завершённость» (с. 351 – 352).

Даниил Гранин убеждён, что красоту – если только этот настоящая красота – способен понять и прочувствовать любой человек. Красота настраивает дух человека на возвышенный лад, помогает осмыслить жизнь, стать лучше. Вот Сергей Крылов и Ада пришли на встречу с прекрасным в картинную галерею: «Они остановились перед картиной Серова “Девочка с персиками”. Там было позднее лето, солнце… Девочка сидела за столом, безыскусно позируя. Отсветы просторной розовой кофты скользили по её лицу, бархатисто-теплому, прогретому солнцем, как персики, что лежали перед ней на скатерти. Задумчиво смотрела она на Крылова, как смотрела до него на миллионы людей, прошедших перед ней, щедро наделяя каждого чистотой и силой своей доброты. Солнце переходило в сочную сладость плодов. Он ощущал вкус солнца, таинственную работу света, его превращение. Тепло, излучаемое этой круглощёкой девочкой, напоминало то юное, светлое, что прошло мимо него. Он думал о том, какой неодолимой силой может обладать доброта» (с. 361).

ж). Ещё немного о эпохе. Спор о призвании и счастье.

Едва ли не в самом начале романа Д. Гранин обозначает наиважнейшую тему послевоенной эпохи – эпохи пижонов, стиляг, дельцов, направивших нюх на материальное благополучие: народ-победитель имеет право на выбор стиля жизни, главного дела жизни. Определяющей в «нашей передовой» эпохе, несомненно, является работа по призванию. Человек, нашедший призвание, считается счастливым.

Однажды на вечере отдыха в Доме учёных Тулин и Крылов оказываются лицом к лицу с шумной компанией пижонов, возглавляемой бывшим однокурсником Петрушей. На вопрос о роде занятий, Петруша отвечает, что внедряет автоматику. Друзья удивлены: это же не по специальности. Откуда ты можешь знать автоматику?

На это Петруша отвечает: «Чудак, зачем мне её знать, я её внедряю. А известно, что внедрять можно годами... Специальность – средство существования материи… У меня теперь интерес материальный. Принцип материальной заинтересованности. Слыхал? Сокращенно «примазин». Отличное средство, действует на любой организм… Вы оторвались от жизни. Нехорошо. Деньги есть деньги, они определяют заслуги человека в нашем обществе». Вопрос о счастье он тоже сводит к деньгам: «Счастье – это не деньги, это трудности борьбы за светлое будущее… Берите мои трудности, дайте мне вашу зарплату».

Крылов вдруг вслух вспоминает, что Петруша когда-то играл на трубе, и замечает за толстыми очками Петруши что-то грустное. Крылов чутко улавливает, что возможно это и было призванием Петруши.

Тулин брезгливо называет Петрушу «новым типом паразита». Слово «бизнесмен» в его устах слышится едва ли не ругательством. «Он всегда был таким, – сказал Тулин. – Он всегда был пижоном. У него ничего не остаётся в жизни, как жрать, покупать и халтурить». Петруша не остаётся в долгу. Он припоминает Олегу его «идейность» и бдительность: «Ты, Олег, конечно, личность исключительная, тебе не нужны деньги, тебе нужна слава. А к славе приложится и остальное. Тебе не нужна своя машина, тебе достаточно казенной. А я больше не играю на трубе. Ты перевоспитал меня. Я стал как все, рядовой работяга. Между прочим, у тебя какая зарплата? В три раза больше моей? Поэтому твоя действительность в три раза прекрасней, чем моя… И соответственно раза в четыре приятней, чем ваша. Поэтому идеалы Олег может иметь более высокие, его муки творчества – это не для нас, нам бы десятку-другую наишачить» (с. 76 – 80).

В отношениях Крылова и Лены предмет отдельной гордости составляет именно работа, профессия. Лена гордо представляет Крылова своим коллегам в Доме кино: «Физик!» Она пытается прочитать научные журналы, освоить язык заумных статей. Сергей, в свою очередь, гордится работой Лены, «таинственным, незнакомым миром, перед которым Крылов чувствовал себя вахлаком, бесцветным и скучным» (с. 149). Он не может распознать, в чём причина её неприкаянности, внутренней драмы, пока с удивлением не обнаруживает: «Ты не любишь свою специальность?» (с. 154).

Конечно же, в романе не замалчивается и обывательская позиция, взгляд на тему призвания и счастья. Крылов расстроен, услышав от коллеги Савушкина такое признание: «Творчество? Счастье? Мура! Какое может быть счастье и творчество на двенадцати квадратных метрах жилплощади с женой и ребенком? Счастье – это квартира из трёх комнат. Даже двухкомнатная – уже счастье».

Савушкин ушёл от Данкевича, защитил диссертацию, стал завлабом. Получил вожделенную квартиру. Стал получать вдвое больше, но по-прежнему сидел без денег, жена его ругала. На вопрос Крылова «Ну, а теперь ты счастлив?», мрачно ответил: « Не лезь… Счастлив… а что мне ещё остаётся?» (с. 192).

В беседе с Крыловым Ричард называет Агатова бездарностью: «Ненавижу бездарности. От них все зло; их надо давить. Их нельзя подпускать к науке. Их надо травить, высмеивать». Крылов с уверенностью возражает: «Я его иногда жалею. Он несчастный человек. Он пошёл не по призванию, он, конечно, не физик, может, у него способности архитектора или председателя колхоза… Когда человек чувствует себя на месте, он становится лучше. … Я давно думаю, что самое важное сейчас – это помочь людям находить их призвание». И далее совершенно в духе времени по советской идеологии предлагает: «Вот наша Зоечка, официантка в столовой. Что, она родилась для того, чтобы быть официанткой? Рассмотрим формулу – “от каждого по способностям…”. По способностям! А сколько людей не знает своих способностей! Тут, брат, мало того, что вот вам, пожалуйста, учитесь, выбирайте, – все права и возможности. Нужно помочь каждому определить его максимум…» (с. 235 – 236).

Свои мысли о человеческом призвании Крылов развивает в гостинице, где становится свидетелем разговора подвыпившего экспедитора с администраторшей. Экспедитор, не догадываясь, кто перед ним, говорит: «Все эти учёные сидят на шее государства и сосут и сосут. Когда хочет, тогда и приходит на работу. В шахту бы его… Два года ковыряются, а где продукция? Дали бы мне власть, я бы всех их… Тулин, говорят, своего дружка Крылова пристроил. Факт. Оба Академию наук критикуют. Сам слыхал. А бытовое разложение – это ж наглядно: со студенткой гуляет... У них одна шайка-лейка… За такую ставку и я могу думать. Эх, мне бы власть, я бы их повернул на сто шестьдесят градусов! Они бы у меня завращались. Всех бы разогнал. Все эти ихние НИИ. Копайте землю со своими профессорами. Спутники, спутники, а что толку от спутников? Летают, а рыбы нет. Студентов развели – это ж форменный разврат. На завод их, чтобы по семь часов вкалывали!»

Крылов долго ещё сидел с администраторшей гостиницы и «рассказывал про лесные пожары от гроз, про виноградники, побитые градом, про ребят, которые зимуют на Эльбрусе, изучая облака. За этот год он увидел страну так, как никогда. Строители на плотинах, хлопкоробы, трактористы, колхозники смотрели в небо – это они смотрели на него, потому что он жил там, в этом небе, воюя для них с облаками… ему жаль этого экспедитора, обворовавшего свою жизнь. Открыть его лысую голову и посмотреть, на что годен, не был же он рожден для того, чтобы стать экспедитором. И человек станет счастлив» (с. 240 – 241).

Размышляя о призвании, физик Крылов совершенно не допускает мысли, что работа официантки или снабженца может быть призванием, может быть в радость. То-то удивился бы Даниил Гранин, если бы узнал, что полвека спустя половина страны – начиная с менеджеров (снабженцев) и заканчивая учителями и врачами, превратилась в «обслугу», сняв с повестки дня вопрос о призвании и счастье. Что уж говорить об официантах? – многие из современной молодёжи прошли эту «ступень развития» в своём карьерном росте.

Но вернёмся к роману. После разборки комиссии и закрытия работы Крылов остался в одиночестве. Как быть ему?

Каждый день Крылов брался за работу – неподдающуюся, будто бы ощетинившуюся против него. Он понимал, что ему не хватало таланта Дана и Аникиева. Что упорство в науке – это ещё не всё: «Нужен талант. Кроме таланта, ему ничего не нужно. Положение, успех, даже любовь – как следует захотев, человек может всего достигнуть, а вот таланта черта с два. Хоть разбейся, хоть удавись». Он вспоминал, как «давным-давно, в незапамятные времена это было, он мчался на аэродром к Голицыну, осененный догадкой, он ликовал, на земле не было человека счастливей его, все горести отступали, казалось, отныне ничто не помешает его счастью. Неужели так всегда: счастье – ничтожный миг, а всё остальное – заботы, тревоги и ожидание? Пожалуй, ни разу в жизни он не был удручен, как сейчас. Любое горе, беда проходят, тут же наступало ясное и спокойное сознание своего бессилия. Нет большего мучения, чем понять бессилие своего мозга» (с. 339 – 340).

Но вскоре многое прояснилось, хотя до настоящей теории было далеко: «Только сейчас перед ним открывалась вся грандиозность предстоящих усилий. То, что было до сих пор, было попытками слепых попасть в яблочко. Поразительно, как мог Тулин на том этапе нащупать цель. Он обладал исключительной интуицией, каким-то особым внутренним зрением. Было чудом, что в результате всех блужданий, ничего толком не зная, они тем не менее болтались где-то в окрестностях истины… По-иному видел он и аварию… Теперь Крылов представлял, что им надо и что они не понимали. Наконец-то можно сформулировать некоторые вопросы, связанные с природой молнии. Правильно поставить вопрос – не это ли важнее всего в исследованиях?» (с. 240 – 241). И вот, наконец, желанный апофеоз работы, когда не стыдно показать её результаты там, наверху, чтобы опять возобновить экспериментальные исследования. И вот, наконец, писатель вправе представить нам портрет счастливого человека: «Он, Крылов, единственный во всем мире знал, что надо делать! И как надо делать! Он первый! Взлетает самолёт – и лиловые, набрякшие молниями и громами тучи бледнеют, серебрятся, поднимаются ввысь и тают, тают в солнечной голубизне. Слушая Тулина, он всегда испытывал какую-то неловкость, а сейчас он с удовольствием вспоминал эти фантастические картины. Вообще в нём сейчас, наверное, есть что-то схожее с Тулиным. Он подошёл к зеркалу. Странно, вроде тот же самый Крылов. Те же невыразительные, маленькие глаза. Весьма странно. А между тем этот человек обладает важнейшей властью хранителя истины. Некоторое сияние в глазах, пожалуй, различается… Почти невидимое, инфракрасное излучение» (с. 351 – 352).

Вполне естественным в романе представляется спор о призвании в кругу студентов и аспирантов. Соприкасаясь на преддипломной практике с миром настоящей науки, мается в своих сомнениях Женя Кузьменко: «Все они – и Ричард, и Крылов, и этот Тулин, – разумеется, находят удовольствие в своей работе, о чем-то спорят, волнуются, как будто в этом вся жизнь. Какая всё же разница между ней и Ричардом! Она чувствовала себя старше его, могла заставить его делать глупости, а вот есть ведь у него то, в чём он выше, интереснее её, и для него это дороже их отношений. Брось она его сейчас, всё равно у него останется работа. Взять Крылова. Катя пробовала с ним закрутить – ничего не вышло; молодой, интересный, а живёт в своих формулах и вовсе не чувствует себя обиженным. …у него жизнь содержательная. Им-то хорошо. А что будет с ней, скоро диплом, а дальше? (с. 217).

Ричард сомневался в своей неразделённой любви: имеет ли право настоящий учёный тратить себя на любовь? Но он хлопочет за Женю, устраивает, чтобы она поехала на практику к Тулину. Он чувствовал, что в настоящем деле Женя раскроется, «он надеялся, что здесь, в полётах, рядом с Тулиным и Крыловым, у Жени пробудится настоящий интерес к её специальности. Во всем другом не смея ей противоречить, боясь поссориться, в этом он не поддавался. Она не имеет права жить без призвания, без страсти. Он стойко переносил её гнев и несколько раз бесстрашно нарушал запрет говорить на эту тему» (с. 210 – 211). Уже на практике Ричард искренне возмущён прохладностью Жени к своей работе и будущей профессии, считает, что она прикидывается, что её ничего не трогает: «Зачем ты учишься? Рассуждаешь про смерть, а боишься заглянуть в своё будущее. Ты же не любишь свою специальность. Служащая. За полчаса до звонка будешь собираться» (с. 216).

Стиль взаимоотношений в молодёжной среде безжалостен, сантименты, нежности и прочие пережитки далекого детства не допускались. Дешёвый цинизм и зубоскальство раздражали Ричарда. Но находящиеся под его неформальным руководством студенты «быстро усвоили, что от правды одни неприятности». Ричард же выступает борцом за правду, хотя борется их же оружием: грубостью. «Эх ты, пищеварительный тракт! Какая твоя позитивная программа? По субботам, выпросив у отца трешку, стоять в очереди в кафе-мороженое? Девочки. Стиль. Шпаргалки. Волейбол. Кино. Анекдоты. Липси… Ничего не забыл?» – Издевается он над Алёшей Микулиным. Спортивный и стильный (в духе эпохи стиляг) Алёша искренне отвечает: «Чихать мне на твою грозу, и на твою молнию, и прочие загадки природы. Посмотри на своего Тулина и Крылова. Что они имеют с этих великих проблем? Ишачат в этой дыре. Докажут сотне стариков, что заряды распределяются не так, а этак! И вся хохма!» (с. 215 – 216).

Смерть Ричарда молодых изменила к лучшему: и Алёшу, и даже Женю. Да, Женя с чем-то не может справиться, а с чем-то успешно справляется. Что-то новое появляется в ней. Судьба её предрешена, она уезжает с Тулиным в Москву. Но ей хочется остаться, «вкалывать тут вместе с Крыловым в этой неустроенной гостиничной комнате, пока не исчезнет всякая надежда. Она не верила в его удачу, она не думала о результате, само стремление, желание искать манило её какой-то неведомой наградой. Нельзя уезжать, она презирала себя за то, что уезжает, за то, что не в силах справиться с собой, за то, что не может быть такой, какой хочется» (с. 339). Читателю же важно узнать, что Женя начинает понимать, какою ей хочется стать.

Во время аварии спортивный Алёша Микулин не растерялся. Он понимает, что этот странный Крылов, повредивший ногу, ещё цепляется за спасение каких-то кассет, а потому не церемонясь, сгребает своего руководителя в охапку и выбрасывается с ним из самолёта. На комиссии он искренне удивлён, что Ричард подчинился приказу Крылова, и, спасая кассеты, не сумел спасти себя. Он признаётся: «Мне лично эти кассеты до лампочки». Рисковать жизнью ради каких-то кассет Алёша считает абсурдом. И очень удивлён, что и молодой инженер Чиркаев, и старый академик Голицын, да и многие другие члены комиссии осуждают Микулина, ведь учёный прежде всего должен спасать результаты своей работы! Свои убеждения Алёша переоценивает самостоятельно, ведь спросить некого: «Ричарда нет, …поговорить с ним невозможно и что бы теперь он, Алеша, ни делал, кем бы он ни стал, от этого уже ничего не изменится. Для того Ричарда он так и остался пижоном, стоящим в очереди в кафе-мороженое» (с. 292 – 294).

Именно Алёша Микулин первым попросится в новую команду Крылова. Именно его образом обозначена Д. Граниным преемственность в теме «наставничество и ученичество». Он пока мало что умеет: предложить слив, покататься на велосипеде или сходить на танцы, чтобы развеяться. С готовностью и убеждённостью сжимает кулаки, чтобы разделаться с консерваторами, зажимающими идеи. Он завидует Крылову и хочет быть хоть немного похожим на него: «Ему вдруг захотелось вот так же сидеть, мучиться. Пусть там танцуют, веселятся, а он сидит всю ночь напролёт, он ходит небритый, шатается от усталости, одет как попало, ему не до танцев. От того, что он придумает, зависит многое. Захотелось бороться одному, когда вокруг не верят, смеются, чем-то жертвовать, от чего-то отказываться. То, над чем он когда-то посмеивался, казалось ему, глядя на Крылова, самым нужным и главным в жизни. Но для того, чтобы мучиться, надо иметь способности» (с. 341).

Конец одной истории совпал с началом другой, закладывая новый виток. Тема жизни и смерти перетекает в тему смерти и бессмертия: дело продолжается и находит новых людей, готовых отстаивать это дело, бороться за него, не щадя жизни.

Крылов не так уж и одинок. Его единомышленниками остаются Бочкарёв и Песецкий; поддержка Голицына и Аникиева способствует благосклонности Летова, разрешившего полёты. И, как хотелось бы верить читателю, всемогущий Богдановский, взявший Крылова в союзники, обеспечит работе успех.

4. Художественные особенности «производственного романа.

Общепринято считать, что производственные романы, романы идей проигрывают в художественности. Доля истины в этом утверждении, безусловно, есть. И всё-таки в художественном исполнении роман Д. Гранина «Иду на грозу» являет качественный образец. Приведём только два отрывка вдохновенного, опоэтизированного описания грозы и гимн метеорологии.

«Да, это был великолепный экземпляр. Ярко-серебряная вершина его, вся в клубах, опиралась на темнеющий книзу могучий массив. Издали, как всегда, это выглядело легкой, красивой постройкой, – что-то вроде взбитых сливок. Но по мере приближения облако росло, и нависало, и угрожающе чернело, и самолет становился всё меньше, крохотный мотылёк, несущийся на скалу. Руки Хоботнева, сжимавшие штурвал, напряглись. Тулин стал за его спиной, дал команду: “Приготовься. Режим”», – расставил ноги, ухватился за стойку, зажал локтем журнал, подался вперёд, напрягся, и весь самолёт напрягся, готовясь к встрече. К этому нельзя было привыкнуть. Всякий раз возникало безотчетное чувство напряжённого ожидания, как будто самолёт ударится об эту мрачно-сизую твердь» (с. 204 – 205).

«…Метеорология, она раскрывалась перед Крыловым как трогательная история всевозможных попыток установить какую-то закономерность там, где ее быть не может, там, где все основано на хаосе. Ветры, облака, дожди, колебания температуры – всё то, чем занимается метеорология, всё возникало из сцепления бесчисленных случайностей, они зависели друг от друга, и невозможно было в этом клубке разыскать начала и концы.

Где-то в горах под ногой альпиниста срывался камень, и оказывалось, что это приводило к снежной буре и граду.

Нужно было высокое мужество, великое трудолюбие многих поколений метеорологов, чтобы построить из, казалось бы, бессвязной груды фактов науку.

Но в этой сложнейшей науке издавна существовал наиболее трудный раздел – облака. Крылов понял, что стремление исследовать облака было уже само по себе героизмом.

В самом развитии облака крылась великая тайна. По каким неведомым законам оно вдруг начинает пухнуть, наливаться, темнеть? Оно капризно, как фея, оно может выкинуть любое. Оказывается, эта фея, которая весит миллионы тонн, способна вывалить на землю десятки миллионов тонн воды. Облако может превратиться в грозовое и начнёт швырять, как песчинку, тяжёлый самолет, из радиостанции полетят искры, а радиокомпас начнет вращаться в плавном вальсе. Он может сверкнуть молниями, двумя, тремя, а захочет, и обстреляет землю сотнями. А может, ничего этого не будет. Возьмёт и станет спокойным, тучным, ливневым облаком, будет долго стоять тихо, не шелохнувшись, и внезапно прольётся тёплым грибным дождем. Или исчезнет, растает за несколько минут так же необъяснимо, как появилось» (с. 223 – 224).

Отличительными особенностями книги «Иду на грозу» стали афоризмы. Тело романа наполнено мыслью такой концентрации, что порою а одном абзаце можно встретить не сколько афоризмов.

Многие мысли не отпускают и заставляют задуматься. Как например:

«На улицах горели фонари, от яркого света витрин и реклам в небе исчезли звезды» (с. 71).

«Комната хранила хорошо знакомую Тулину безразличную чистоту, когда убирают чужие руки» (с. 74).

«Прощаясь, Лихов сказал:

– Наверное, ты прав… Иногда мне самому снится зайчик гальванометра. Никак не установить его на ноль. Сны административного физика. А потом я просыпаюсь и долго убеждаю себя, что на этом месте тоже должен сидеть ученый. Что мне нужны масштабы. И еду в эту контору» (с. 133).

«Нужно, чтобы был хоть один человек в мире, кто хочет тебя слушать… Раньше люди исповедовались, и им становилось легче. Иногда нужно просто, чтобы тебя кто-то слушал. Просто слушал бы и кивал головой. Человеку надо иногда открывать свою душу» (с. 171).

« Гении жестоки… Может, … так легче? Быть еще и человеком – значит что-то прощать, признавать чьи-то слабости. Он не может себе этого позволить… С его высоты все мои проблемы – ерундистика» (с. 173).

«К рассвету он твердо установил для себя, что любовь – слабость, недостойная мужчины, радость работы выше и чище любых сердечных страданий, Земля электризуется от внеземных источников, у Лены толстые ноги, отношения полов сводятся к физиологии, он ничтожество, никому не интересен, она абсолютно права, он уедет, и она поймет, кого потеряла, женщин надо презирать» (с. 155 – 156).

«Есть вещи совершенно ненужные и невозможные для роботов, например юмор. Им юмор ни к чему. И стихи, и сны, и любовь. Они возьмут от человека такие вещи, как память, точность, логику. А всякие штучки, придуманные людьми ради украшения их тусклой жизни, для роботов – хлам!» (с. 200).

«– Почему ты не желаешь вникнуть? Ты же способный парень! – сказал Ричард.

Алеша повернулся лицом к солнцу, похлопал себя по животу.

– Плевал я на свои способности. С ними одно мучение. Ты вот талантливый, вникаешь, и что? Приходится бороться. Кому-то помогать. Расстраиваешься. Нет, это не для меня» (с. 213).

«Дан избегал заказывать большие, сложные установки. Дан считал, что избыток материальных средств не поощряет мысль. Простенькая установка обнажает сущность явления, заставляет думать над главным. Он часто вспоминал Дана, впервые ему пришлось действовать без всякого научного руководства. Ему не хватало критики, ему не хватало даже Голицына, который так умел выискивать ошибки и требовать новых доказательств» (с. 233).

«Во времена Фарадея, – сказал Крылов, – талантливых идей было мало, но и денег на науку почти не давалось, теперь же деньги отпускают щедро, а талантливые идеи всё ещё редки. И конечно, легче потратить лишние деньги, чем придумывать, изобретать, изощрять ум… может быть, и поскупее надо. Когда у науки вдоволь средств и денег, она становится слишком жирной» (с. 234).

«Не существует дружбы. Принципы – это слова. Правды нет. И чем может помочь ему правда? Когда-то он верил в её могущество, а она бессильна перед ложью. Правда ничего не может» (с. 250 – 251).

«Здоровая доля цинизма – вот что гарантирует от ненужных переживаний. Сейчас они тем более ни к чему. Любвеустойчивость – хорошая штука в период напряженной работы. Надо уметь подчинить себя разуму. Рационализм? Ну и что ж, ничего зазорного в рационализме нет. Мы живём в век рационализма. Чувства, всякие эмоции мешают разуму, а волнения, особенно сердечные, отвлекают» (с. 254).

«Вряд ли люди станут счастливее оттого, что научатся управлять грозой. Они избавятся от некоторых несчастий, но меньше несчастий – ещё не значит больше счастья» (с. 274).

«– Талант! Талант далеко не все! Из чего состоит талант?

Последние дни он часто думал о том редком сочетании качеств, из которых складывается настоящий ученый, – воля, умение ограничивать себя, способность радоваться, удивляться, уметь падать, переносить разгром, когда ничего не осталось и надо начинать все сызнова… и еще многое другое, и не как механическая смесь, а соединение химическое, в строгих пропорциях, ибо недостача любого качества обесценивает остальные» (с. 286).

«Я не знаю, какой смысл быть хорошим. А какой смысл быть человеком? Раз уж ты живешь, то живи человеком, а не гусеницей. Не знаю, может быть, для себя надо быть хорошим, может, для других. Я не отказываюсь бороться, только я буду бороться честно, а если я сам буду подлость применять, тогда мне уже не с подлецами бороться, а за свое местечко среди них» (с. 313).

«Поражение поглощает разом все. Никто не пытается рассмотреть в неудаче когда-то гениально составленную схему датчика, хитроумно добытые приборы, ночи, проведённые за вычислениями, жёлтые, облезлые от кислоты пальцы» (с. 314).

«…женщины задерживают развитие человечества. Они загружают промышленность производством брошек, бус, сумочек. А шляпы? Каждый год новый фасон. А косметика? Трельяжи, грильяжи…» (с. 360).

«Я слишком умён, чтобы быть добрым. А злые – это полезно. Злые двигают прогресс. Злые ниспровергают авторитеты» (с. 365).

«Аникеев не переставал удивляться: как этому тихоне, простаку удалось сокрушить такую стену? Он допытывался у Крылова, но тот ничего не мог объяснить, он считал, что всё произошло само собой (с. 365).

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Об этом и о разгроме отечественной генетики см. в предисловии В. Осоцкого: В. Осоцкий. Четверть века спустя / Д. Гранин. Иду на грозу. – М.: Профиздат, 1988. – С. 10 – 11.

[2] См.: Д. А. Гранин. Священный дар / Гранин Д. Собр. соч.: В 4 т. – Л.: Художественная литература, 1978 – 1980. – Т.III. Повести. рассказы. Эссе. – 1980. – С. 380 – 436.

[3] См.: там же. – С. 387.

По тексту в круглых скобках даны ссылки на страницы по изданию: Д. Гранин. Иду на грозу / Предисловие В. Оскоцкого. – М.: Профиздат, 1988. – 368 с.

Автор: Татьяна Бурдина, кандидат философских наук