Рассказ из книги "Байки Павлычева"
Так было
На работе у нас всё просто было: никаких имён-отчеств. Только по именам, и точка. Такое вот рабочее братство – без чинов. Но вот с Чистяковым не сложилось. Как-то язык не поворачивался называть его Юрой. Все – от слесаря до начальника цеха – звали его исключительно Юрием Ивановичем. И ведь не из-за высокомерия, нет. Просто… ну представьте: идёт высокий, плечистый парень, с глазами острыми, как у сокола, – и чтобы «Юра»? Не вяжется, и всё тут. Хотя я-то его всё равно Юрой звал – по-свойски, по-дружески. А механики – ни в какую: «Юрий Иванович, разрешите доложить!»
Германа, кстати, тоже не Германом звали: Герман Илларионович, а то и просто Илларионыч – и баста. Уважали его. Человек был талантливый, хваткий, организатор от бога. Вокруг него всегда народ кучковался: то анекдот расскажет, то дело какое наладит, то просто постоит, посмеется. С ним легко было. И работа спорилась, и на сердце становилось светло.
А ещё были у нас песни. Ах, эти песни… Я тогда на баяне играл. Не виртуоз, конечно, но так, чтобы душу отвести. Юдаев потом вспоминал: «Собирались мы по праздникам, по дням рождениям – и давай песни тянуть!» И не какие-нибудь, а настоящие, с размахом. «Золотые горы» пели так, что стены дрожали. А Татьяна моя в песнях была просто молодец. Не было ни одной ладной песни, чтобы она не знала. От народных до городских романсов – всё могла спеть.
А я вот цыганские песни обожал. У меня даже коллекция патефонных пластинок была, старых, ещё с тридцатых годов. Вадим Козин, например. Такие хриплые, душевные записи – будто сам в таборе сидишь, у костра. В детстве дома патефон был. И как-то раз мы с братом целую кучу пластинок угробили. Мать уйдёт по делам, нас запрёт – мол, сидите тихо, никуда не лезьте. А нам скучно! Вот мы и заводим патефон, слушаем… А дети, они же гениальные в своей простоте. Берёшь иголку и по всей пластинке чирк! То ли случайно, то ли чтобы звук «интереснее» был. А потом любимое место найдём – и крутим его целый день, пока мать не вернётся. Она, конечно, потом увидит, что мы натворили, ахнет, но расстраиваться уже поздно.
В кино ходили, но нечасто. Раз в месяц, а то и реже. Зато если приезжал кто-нибудь из артистов – всё, народ сбегался. Помню, как на Марка Бернеса ходили. «Журавли» – песня, от которой до сих пор мурашки. Да и вообще военные песни тогда крепко в душу западали. «Землянка» – это же не просто слова, это как дыхание того времени.
В театр нас жёны водили. Сами решат: «Пойдём!» – и потащат своих мужей. Мы, конечно, не сопротивлялись особо, но чаще всё сводилось к тому, что вот уже билеты куплены, пальто выглажено, а тут звонок: «Срочно на завод!» – и всё, театр откладывается на неопределённый срок.
Так и жили: между баяном и станками, между цыганскими романсами и производственными планерками. Но было в этом всём что-то настоящее, тёплое – как тот патефонный хрип, который до сих пор звучит в памяти.