Мы в тупике. Это факт. Мы сидим в этом тихом, беспросветном тупике и смотрим на холодную стену, на которой нет ответов. Почему это вообще возможно? Как быть спокойным, закрывая за своим ребёнком дверь в школу утром? Как дышать, зная, что главный страх — не контрольная по алгебре, а тот, кто сидит за соседней партой? Зачем тогда всё: рамки металлоискателей, дежурные на входе, контракт с ЧОПом, — если в итоге единственный барьер между жизнью и смертью оказывается человек с клюшкой или перцовым баллончиком? Человек, который тоже может стать мишенью. Охрана есть, но она не спасает. Это не их вина. Это наша общая неудача. Провал системы, которая должна была сложиться, как броня, а сложилась как карточный домик.
И мы остаёмся. Без ответов.
Это трагедия не в одной, а в двух пропастях. В семье, где погиб сын, — горе чёрное, финальное, оглушающее тишиной. Но есть и другая пропасть. В семье, где сын взял в руки нож. Там горе другое: ядовитое, стыдящееся, разъедающее изнутри. Там вопрос «почему?» кричит ещё громче, потому что он обращён к себе, к своему ребёнку, которого не узнали, не услышали, не удержали.
Кто он, этот мальчик с ножом? Монстр? Так удобнее. Но мы боимся задать следующий вопрос: а кто его создал? Возможно, жертва буллинга, которую годами травили, а она в один миг взорвалась, обратив ярость не на обидчиков, а на весь мир. Возможно, жертва системы, которая видит в детях то статистику ЕГЭ, то потенциальные проблемы. Возможен, просто «псих» — страшное, карающее слово, которое ставит крест и снимает с общества ответственность.
Что заставило его взять нож? Не компьютерная игра. Не песня. Не фильм. Его заставило взять нож то, что было ДО. То, что копилось. Одиночество, которое не лечат разговорами «возьми себя в руки». Боль, которую не видят за обычной подростковой угрюмостью. Отсутствие другого языка, кроме языка насилия, чтобы закричать: «Посмотрите на меня! Я есть! И мне невыносимо больно!»
Узнаем ли мы правду? Следствие назовёт мотив: личная неприязнь, обида на учителя, психическое расстройство. Но это будет лишь ярлык на ране. Настоящую правду — тихую, ежедневную, накапливавшуюся годами в душе этого ребёнка — мы не узнаем уже никогда. Она умерла вместе с тем мальчиком, который вошёл в школу учеником, а вышел убийцей.
И после всего этого, когда в тишине тупика остаётся только эхо наших вопросов, самое важное — не найти простой ответ. А — не смириться. Не позволить этому тупику стать нашим постоянным адресом. Держать эти вопросы открытыми, ранящими, неудобными. Смотреть на детей — не только на своих. Слушать тишину другого. Быть может, это и есть единственный, хрупкий, немой ответ. И последняя надежда.